Наутро, когда Грисбюль встал, мадам Брёзельтау успела уже, простучав каблучками, отправиться на службу. Переводчик уныло сидел за пишущей машинкой, обложенный словарями.
— Доброе утро! — приветствовал его Грисбюль, надеясь теперь узнать от художника все, что ему требовалось.
— Доброе утро! — ответил писатель. — «И как только комиссар высунул голову из-за фабричной трубы, раздалось два выстрела». Нет, это глупо: «…высунул голову, раздалось два выстрела!» Вам не приходит в голову ничего лучшего? — спросил он. — «Раздалось два выстрела, грянуло два выстрела»… что еще делают выстрелы?
Только теперь ассистент заметил, что Петер Пауль Брёзельтау корпит над переводом. Он равнодушно сказал:
— Может быть, «хлестнуло два выстрела»?
— Боже мой, — ужаснулся Брёзельтау, — вы никогда не станете переводчиком! — и в отчаянии запустил пальцы в свои редкие волосы.
Грисбюль нашел и съел приготовленный ему завтрак; Брёзельтау уже не обращал внимания на гостя. Ассистент хотел попрощаться. Переводчик взглянул на него с отсутствующим видом и сказал:
— «Хлестнуло» — это из эпохи хлыстов и почтовых карет! А мне нужно найти что-нибудь, относящееся, к эпохе полетов в космос, ведь это проблема и нашей детективной литературы!
— Передать от вас привет господину Брумерусу? — спросил Грисбюль. — Я, наверно, увижу его в ближайшие дни.
— Ах, этого купчишку! — пренебрежительно ответил Брёзельтау. — Моя жена давно с ним знакома. Я его недолюбливаю. Слава богу, я не видел его уже несколько педель. Может быть — «перешли звуковой барьер»? — Он с сомнением взглянул на ассистента.
— Выстрелы, — со знанием дела сказал Грисбюль, — не переходят звукового барьера!
— Жаль! — огорченно заметил Брёзельтау, обращаясь к клавишам своей машинки.
— Всего доброго! — сказал Грисбюль и удалился.
Садясь в «мерседес», он увидел, что таксы с любопытством прильнули мордочками к оконному стеклу. Он весело насвистывал, спускаясь по виражам восемнадцатого маршрута трамвая. Вагоны отчаянно визжали на поворотах. Он подумал, не заехать ли ему в Киллесберг, чтобы посмотреть на розарии из кабинки канатной дороги. Решил, однако, не заезжать туда: ведь все розы уже отцвели.
По голубому небу быстро скользили перья облаков, поднялся резкий ветер. Но Грисбюль насвистывал: старой шляпы поблизости не было.
Глава двенадцатая
1
Инспектор уголовной полиции Биферли считал, что наступил его большой день.
Восемнадцатого ему позвонил Гроль и уведомил его о некоторых мерах. Этот звонок подействовал на Биферли, как дурман. Он сразу же стал недоступен для своих сотрудников. Он строго наказал звать его к телефону только в том случае, если речь будет идти об убийстве или о чем-то подобном. Напыжившись, он сказал:
— С мелочами вы хоть раз и сами, надеюсь, управитесь?
Затем звякнул ключ в двери его кабинета. Он заперся.
Его письменный стол был вскоре завален бумагами — схемами, чертежами. Он обдумывал их и поправлял. Он составлял план битвы. Биферли жалел, что в его распоряжении так мало полицейских. Он размышлял, не потребовать ли подкрепления из соседних округов. Он собирался обсудить это с Гролем.
Обед дома проходил в молчании. Жена Биферли знала приметы «грозового настроения», сыну Константину было велено молчать и не стучать ногами по ножкам стола.
2
Порывистый ветер дул прямо навстречу машине. Казалось, что чьи-то руки стараются потеснить ее назад, Грисбюлю приходилось крепко сжимать руль, и все же он чувствовал легкое виляние автомобиля. Дорогу покрыла морось: шины оставляли блестящие следы. Ветровое стекло было забрызгано, Гроль глядел сквозь него, как сквозь туман, прозрачен был лишь сектор, на который хватало «дворника».
Спутники молчали.
На этот раз, к удовлетворению Гроля, они поехали по автостраде номер 2. Комиссару не хотелось встречаться с Брумерусом, если тот явится в Бернек. Ему не хотелось проезжать мимо дома Марана, где Брумерус мог коротать часы ожидания.
Проехав мимо полицейского участка, они поставили машину на соседней улице. Ассистент приобрел новую привычку: перед каждой поездкой и по прибытии на место он обходил свой «мерседес» и словно бы в знак благодарности постукивал пальцами по звезде на радиаторе. Гроль терпеливо наблюдал за этим ритуалом, усматривая в нем проявление одного из немногих приятных качеств Грисбюля.