Доктор Эйзенлиб внимал, заложив руки за спину и прислонясь к дверному косяку.
— Говорите поменьше, — напомнил он.
Лабс неуверенно покосился на него и кивнул.
— Какова была видимость, когда вы в тумане перед самым Филиппсталем въехали с проселка на шоссе, метра три было?
Лабс пожал плечами.
— Вы слышали, что подъезжает машина?
— По правде говоря, нет. Я пел.
— Пели?
Крейцер нахмурился и вопросительно взглянул на Арнольда.
— А фар вы что, не видели, что ли?
— Когда увидел, было уже слишком поздно.
— Вас ослепило? Кивок.
— Марку машины заметили? Лабс отрицательно помотал головой.
— Грузовик или легковая?
— Скорей легковушка. Вроде бы маленькая такая.
— Вы ведь тракторист, значит, должны были сообразить, двухтактный двигатель или четырехтактный.
Лабс пожал плечами.
— Фар сколько видели?
— Две.
— А не четыре? Две белые и две желтые?
Лабс замотал головой.
— Почему вы ехали по середине дороги?
Лабс пожал плечами.
— Вы были пьяны?
На лбу и верхней губе пострадавшего выступили бисеринки пота. Веки у него затрепетали, дыхание стало прерывистым.
— Вы перед этим пили, господин Лабс?
Лицо больного дернулось, и лихорадочный румянец залил его щеки. Он закрыл глаза и отвернулся.
— Отвечайте же! Вы были пьяны и нарушили правила дорожного движения?
— Довольно, — резко перебил его доктор Эйзенлиб. — Здесь больница, в конце концов. Неужели вы не видите, что мучаете больного?
Крейцер рывком поднялся, взял свой стул и поставил его в угол. Он злился на себя за то, что сорвал допрос, дав волю своей ненависти к пьяницам. Того пуще злился он на доктора Эйзенлиба. «Тоже мне, поборник человеческих прав», — думал он.
Прощание вышло холодное. Эйзенлиб едва кивнул, сверкнув стеклами очков, и его бескровные губы скривились в язвительной усмешке. Крейцер резко повернулся, Арнольд сказал «до свиданья» и, слегка поклонившись, последовал за шефом.
Когда они уже сидели в машине, медленно отыскивающей выезд, Крейцер проговорил:
— Так бы и прибил себя! Чтоб это было в последний раз, черт меня подери!
Лицо его побагровело, он прижал к подбородку стиснутые кулаки.
Арнольд подавил невольную улыбку. Еще ни разу он не видел начальство в таком возбуждении. До сих пор все поступки Крейцера отличала трезвая деловитость, и лишь в самых редких случаях, когда его собеседник проявлял слишком откровенную тупость либо пытался укрыться за нелепыми выдумками, тон Крейцера становился саркастичным. Арнольд почти было уверовал, будто его шеф не способен выйти из себя. В некотором смысле он был даже рад, что ошибся, хотя и не мог понять, какая муха укусила шефа. Не коренится ли причина в не совсем понятном поведении доктора Эйзенлиба? Арнольд не мог заставить себя спросить об этом Крейцера, а тот мрачно забился в угол и покусывал нижнюю губу.
Машина тем временем выехала с территории больницы и села на хвост трамваю, останавливаясь через каждые двести метров. Да еще перед ними тарахтел кособокий грузовичок, не давая возможности обогнать трамвай. Шофер чертыхался, нетерпеливо барабаня пальцами по баранке.
Наконец они добрались до цели — до окружного управления полиции, размещавшегося в здании времен расцвета Пруссии: под окнами красовались лепные гирлянды, а на фронтоне высились три гигантские мраморные чаши.
Крейцер и Арнольд поднялись к себе в кабинет, но не обнаружили там никаких сообщений. Тогда они пошли в столовую. На обед сегодня было оленье жаркое с грибами и вишневый компот.
— Следующим номером нашей программы будет посещение отдела научно-технической экспертизы, — сказал Крейцер, положив в пустую тарелку скомканную салфетку. — Допивайте свой компот — и в путь.
5
Отдел научно-технической экспертизы помещался на восьмом этаже недавно сданного в эксплуатацию высотного дома. Просторный вестибюль был залит солнечным светом, вдоль стеклянной стены произрастали всевозможные заморские растения, а на одной из боковых стен красовалось мозаичное панно устрашающих размеров.
Крейцер и Арнольд пересекли зал. Им пришлось, хотя и не по доброй воле, заняться альпинизмом, поскольку лифты еще не работали. Основательно запыхавшись, они достигли кабинета, где сидел доктор Фриче. В кабинете сильно пахло побелкой и свежей краской. Впрочем, великолепный вид на крыши Старого города и отливающие серебром Хавельские озера с лихвой вознаградил их за трудный подъем.