Ну хорошо, это был второй комплекс. Но между обоими комплексами должен был существовать какой-то связующий элемент: тот или те, через кого Альтбауэра отстраняли от дела. Они или он должны были фигурировать в обоих планах образования фирмы. Тут все сходилось. Он полистал свои записи, но в одном пункте не разобрался: сказал ли Альтбауэр директору Себастиану еще до ознакомления со злополучным портфелем о своем намерении поехать в Пассау? Не упомянул ли он об этом вскользь уже раньше, в разговоре с Трициус? Но значило ли это действительно, что в тот момент он уже знал, какая тут идет игра? Не собирался ли он поехать в Пассау просто для того, чтобы продать там снимки? Или в надежде, что вылетит из плана фирмы не он, а какой-нибудь другой участник аферы, которого он вышибет с помощью Хебзакера? Тогда он, Альтбауэр, остался бы в предприятии, получающем главный подряд, и все же добыл бы через Хебзакера подпись министра.
Только от одного лица, заключил наконец Грисбюль, к своему удивлению, не мог исходить заговор против Альтбауэра — от Хебзакера. Ведь если Хебзакер участвовал и в старом плане основания фирмы, то, значит, он обеспечил себе какую-то долю и не имел никаких причин вредить Альтбауэру, если же он не обеспечил ее себе, то, значит, он не был еще знаком с проектом и, следовательно, не кто иной, как этот неизвестный третий, должен был предложить Хебзакеру — в компенсацию за доброжелательность министра — место Альтбауэра.
Грисбюль перевалился на другой бок. Он разглядывал свои записи: они ему не нравились. Конечно, какая-то достоверность в них была; но по сравнению с подробным рассказом адвоката они казались ему более чем скудными. Он зевнул. Черт возьми, наверно, он делает из мухи слона, и этот другой слон, того и гляди, лопнет с великим треском — например, если Гроль недовольно кольнет его! Ведь такой человек, как Альтбауэр, который собирался вершить огромными делами, а потом из-за денежных затруднений пошел торговать никуда не годными фотографиями, способен был, конечно, стащить и белье с веревки!
Теперь Грисбюлю показалось даже весьма вероятным, что Альтбауэр и впрямь забрался на дачу только в надежде найти там ценные вещи, деньги или хоть что-нибудь, что можно продать: это было заманчиво, дом стоял на отшибе, неприятных неожиданностей не предвиделось. А как он там оказался? Ехал в какое-нибудь другое место, по дороге увидел дачу, остановился, пролез. Такая разгадка тоже напрашивалась. Она казалась ошеломляюще убедительной.
Грисбюль приподнялся. Листки с записями посыпались с кушетки на пол. Он не стал о них заботиться. Он, думалось ему, пришел к тому же, к чему несколько дней назад пришел Гроль, а теперь и Метцендорфер: он бил готов сдаться; любые действия казались ему бессмысленными. Он вздохнул. Он вспомнил о старой шляпе: зачем ему нарываться на замечание?
Он поднялся, сгреб листки — и вдруг насторожился. Его насторожили несколько слов, на которые он прежде не обратил внимания, по поводу одного, как ему показалось, второстепенного обстоятельства.
Теперь он тщательно собрал листки, сложил их в стоику, положил на столик и прикрыл для тяжести блокнотами. Поглядев на них еще несколько мгновений, он решил забыть свою внезапную идею: внезапные идеи легко сбивают с пути, это он уже знал по опыту.
И все-таки он решил не сдаваться. Он посмотрел на ручные часы, была полночь. Завтра утром он пойдет на службу, но ненадолго. Он поедет в Мюнхен, во Франкфурт, в Пассау на своей маленькой; пестрой, бросающейся в глаза машине. Она еще достаточно отважна для рискованных предприятий, а в том, что предприятие это рискованное, он не сомневался.
6
А в кабинете Гроля всю ночь напролет качалось и вздрагивало на крюке старое, засаленное сомбреро; с грохотом проносились мимо дома грузовики, тихо звенели оконные стекла.
Белая, величиной с кулак луна косо висела над крышами, высвечивая на видавшем виды паркете узкие планки.
Комнату, казалось, наполняла легкая серебристая пыль. Даже старая шляпа заимствовала у нее благородный блеск. Шляпа ерзала, ерзала всю ночь, и можно было подумать, что комиссар привычным жестом поправляет ее на голове.
Глава десятая