Панаитеску хотел было заметить, что по сравнению с коровой или быком теленок тоже деталь, но сдержался из уважения к Деду.
Они расстались. Панаитеску направился в милицию, то есть вверх по улице, а Дед, спросив первого попавшегося мальчишку, где живет Юстина Крэчун, пошел вниз, довольный, что наконец остался один и может спокойно подумать. Впечатлений было немало. Первые и самые приятные были связаны с живописным расположением села и с изменениями, происшедшими в нем за последнее время. Он не понимал одного: почему многие понастроили себе не только внушительные дома, но и коровники поистине поразительных размеров… Всему свое время, сказал себе майор, вспоминая, как нарочито усердствовал председатель Урдэряну, стараясь Показать им сельские достижения. Другие впечатления относились к Анне Драге, к ее смерти, к тем сведениям о ней, которые прибавились к известным еще в Бухаресте. К сожалению, последние не помогали ему выбрать из многих возможных версий хотя бы одну. Что-то неопределенное говорило ему, что вопреки внешним данным это дело таит в себе нечто сенсационное.
Юстина Крэчун кормила пастушьего пса; она была в новой плиссированной юбке, и майор понял, что женщину предупредили о его приходе, иначе она не достала бы в будний день из сундука с приданым одежды, пахнущие базиликом. Кормежка пса была лишь предлогом задержаться во дворе — пес был явно сыт и норовил повернуться хвостом к миске с дымящимися отрубями, замешанными на молоке.
Женщине было под пятьдесят, и, хотя она подрумянила щеки красной крепоновой бумагой, бледноватая кожа лица выдавала ее годы.
— Прошу меня извинить, — начал Дед церемонно, — если не ошибаюсь, вы Юстина Крэчун. Я, уважаемая, — тут Дед согласно правилу показал удостоверение, — приехал из Бухареста по делу вашей бывшей квартиросъемщицы Анны Драги.
Женщину ничуть не взволновали ни официальный тон майора, ни его удостоверение, которое она взяла без всякого смущения, долго разглядывая фотографию.
— Какие молодые да красивые вы были, — сказала она, откровенно уставясь на Деда, черты лица которого и сейчас еще были приятными. Юстина поняла это сразу, иначе зачем бы ей смотреть на юридическое лицо, как на икону? — Проходите, прошу, нам нечего стыдиться нашего дома, — продолжала она и первой переступила порог, что бы показать Деду, куда пройти.
В доме Юстины Крэчун, пусть и не новом, было очень чисто, прибрано. Большие комнаты, всюду подушки, вышивки… Можно было подумать, что Дед ошибся, предположив, что женщина специально приоделась — ее наряд мог быть и повседневным. Дед сел на стул в горнице и подвергся, так сказать, угощению. Юстина настаивала до тех пор, пока гость не отведал домашнего пирога, накрытого перед его приходом расшитым цветами полотенцем.
— Ой, дорогой товарищ, как я напугалась, когда мне сказали, что едет начальник из самого Бухареста, я-то никогда там не бывала, ну, я — женщина одинокая, телевизора нет, как у других, и мужа нет… Да вижу, вы — человек, как все люди, и у вас даже формы нет, как у нашего милиционера, он частенько к нам захаживал, когда жива была наша Анна, пригожая девушка была она и как умерла, бедняжечка! — Тут Юстина поднесла руку к глазам, собираясь вытереть слезы, которые не хотели появляться.
— Сколько времени она жила у вас? — спросил Дед, поняв, что, если он не направит беседу, она может хаотично длиться часами — женщина обладала такими словесными резервами, которые трудно было исчерпать.
— Год с лишним. У меня она и ела вечером и утром, а обедала в кооперативе, порой прихватывала что-нибудь с собой в портфель. Ну, как все здесь у нас делают. Много не ела, не хотела толстеть, хотя, по мне, худая женщина гроша ломаного не стоит. Что касается худых…
— Будьте добры, расскажите что-нибудь про нее. Как случилось, что она утонула; подробности о ней, которые мне, человеку, знающему ее только по фотографии, помогли бы хоть в общих чертах представить ее жизнь. Вы и не подозреваете, какое значение имеют детали и мелочи в нашей профессии, как они помогают нам выйти из тупика — иногда одна-единственная деталь, с виду незначительная, вдруг проливает свет на все дело.
Юстина Крэчун рот раскрыла от удивления: она и раньше слышала, как говорят городские, но чтобы кто-нибудь употреблял такие вот слова и так красиво их пел, будто на скрипке, — такое ей еще не встречалось. Она совсем освоилась и готова была слушать сидящего перед ней человека до самого вечера — будет, что рассказать односельчанам.