— Если бы я не видел своими глазами вашего удостоверения, я бы указал вам на дверь… — Он говорит это едва слышно. — Покончил с собой… Вы понимаете, что вы говорите?! — Он со стоном закрывает руками лицо. И тут же, словно устыдившись своей слабости, опускает руки, и я вижу его лицо, искаженное неподдельной болью.
— Это ужасно! То, что Кристиан Лукач убил себя… лучший мой студент… В это невозможно поверить, господи!..
Я рассказываю ему коротко, как был обнаружен труп Кристиана Лукача, но умалчиваю об ампуле с морфием, затем сообщаю о своем визите к Мнлуцэ Паскару и о том, что тот согласился заняться похоронами своего племянника. По мере моего рассказа он понемножку приходит в себя. Одна деталь его поражает более всего остального:
— Как? Он не оставил никакого письма? Никакого объяснения?! — В это художник и вовсе не в состоянии поверить. — Ужасно! — повторяет он с болью. Неожиданно вскакивает с кресла, делает несколько шагов по тесному кабинетику, поворачивается ко мне: — Он был так талантлив! Так серьезен! Лучший на курсе!.. Господи! Когда декан и студенты об этом узнают…
— Я хотел как раз попросить вас поставить в известность руководство института… и, поскольку вы торопитесь…
— Только этих иностранцев мне сейчас не хватает!..
— Прежде чем уйти, я хотел бы вам задать один вопрос, если у вас, конечно, есть сколько-нибудь времени…
— Даже если бы у меня его совершенно не было, даже если бы я спешил хоть к черту в пекло… я все равно счел бы своим долгом ответить на все ваши вопросы.
— Как я вам уже сказал, Кристиан Лукач не оставил никакого письма. Вы были его руководителем и знали его с первого дня поступления в институт…
— Четыре года… — вздыхает Валериан Братеш.
— Одним словом, он развивался на ваших глазах. Что бы могло, по вашему мнению, толкнуть его на этот бессмысленный шаг?
Он снова вздыхает, хочет встать с кресла, но потом передумывает, остается сидеть.
— Бессмысленный, вы полагаете?! Десять минут тому назад, на занятиях, воспользовавшись отсутствием Кристи, я в сотый раз хвалил его и его работы, ставил прочим в пример его индивидуальность и то, что она привнесет нового в декоративное искусство… А он в это время был уже мертв почти целые сутки… Это ужасно, ужасно, товарищ капитан!
Глаза его глядят мимо меня в пустоту, кажется, он забыл о моем присутствии. Но он справляется с собой и пытается найти ответ на мой вопрос:
— Я просто ошарашен. Этот юноша, с его талантом и жизнелюбием, просто-напросто был живым отрицанием самой мысли о смерти! Именно поэтому я ничего не могу ни понять, ни объяснить… Вы меня понимаете?.. — Он ищет глазами мои глаза, ждет, что я ему скажу, а я не знаю, что ему сказать, я, так же как и он, ничего не понимаю, и он видит это и, не дождавшись от меня ответа, продолжает: — Не могу понять, не могу объяснить, что могло привести его к самоубийству, Как студент, Кристиан Лукач мог быть доволен собой более чем кто-либо: повышенная стипендия, творческая практика за рубежом… И не было никакого сомнения, что, как лучший на курсе, он будет направлен по распределению художником-постановщиком в Национальный театр.
Я слушаю его, а перед глазами у меня стоит мансарда, висящий в петле труп Кристиана Лукача, и я снова и снова задаю себе один и тот же вопрос: как мог этот юноша, чье будущее рисовалось таким ясным и радостным, покончить с собой?!
— Когда вы его видели в последний раз?
— Вчера утром, на занятиях.
— Вы не заметили в нем никаких перемен?
— У него было чуть осунувшееся лицо, — старается вспомнить профессор. — Он страдал почками… каменной болезнью, накануне у него был приступ… вернее, он чувствовал приближение приступа…
— Он не изменился за последнее время? И ничего в его жизни не изменилось?
Я задаю этот вопрос, еще не зная, чего хочу, какой цели добиваюсь. И то, что сказал мне Братеш, и то, что я узнал раньше о Кристиане Лукаче, и нравственный его облик, вырисовывающийся из всею, что я знаю о нем, и эта ранняя, преждевременная его смерть — все это переполняет меня горечью и печалью. Я предпочел бы случай более ясный и однозначный, я предпочел бы преступление, убийство, нежели эту нелепую и такую неясную смерть…
— Вы имеете в виду эту историю с лишением прав на наследство отца? — Валериан Братеш прижал руки к груди, словно собираясь молиться.
— Поймите, я ищу хоть какого-нибудь объяснения, которое бы и у меня сняло камень с души… Я ведь видел его мертвым, этого парня, которому едва исполнилось двадцать четыре! Теперь я узнал от вас, что он был одарен не одной только молодостью, но и талантом, и успехом, и любовью к искусству, которому он себя посвятил. Что же могло толкнуть его навстречу смерти?!