Все, что она мне говорит, имеет отношение к делу. В частности, диагноз, который она поставила Лукреции Будеску. Я ничуть в нем не сомневаюсь. Тут не о чем и спорить — она права. Но мне нельзя отклоняться от главной моей цели.
— И все-таки вы не уточнили, когда именно вы виделись в последний раз с Кристианом Лукачем. Не посещали ли вы его и после?
Петронела отвечает мне не колеблясь:
— Нет, не посещала. Это был отрезанный ломоть. А я не люблю грызть черствый хлеб! Бывало, мы встречались случайно на улице. — Поглядев на свою пустую рюмку, добавляет: — Я делала все возможное, чтоб не бередить его рану, пыталась щадить его самолюбие.
Она меняет позу в кресле, теперь сидит, положив ногу на ногу, и я еще раз убеждаюсь, какие у нее красивые, легкие ноги.
— В папке с рисунками Кристиана Лукача я нашел ваш портрет. Он его писал с натуры? Когда именно?
Кажется, этот вопрос ей льстит.
— Такой же, как этот, который висит у меня здесь?
— Нет.
— Я ему позировала один-единственный раз, и портрет, как видите, сохранила, вот он. Может быть, тот, о котором вы говорите, он сделал по памяти. У Кристи в этом смысле была замечательная память, он часто работал именно так.
Я закуриваю новую сигарету. Упорно и терпеливо я направляю беседу в определенное русло. Я еще не знаю, что из этого получится, но не сдаюсь.
— Вы его знали более чем близко, вы единственная из окружавших его людей, кто может объяснить, что толкнуло его на такой шаг.
— Не знаю… Я не менее вашего потрясена его поступком. Несмотря на всю свою ранимость, Кристи был всегда оптимистом — оптимистом до полнейшей наивности, если хотите. Я совершенно убеждена, что ни при каких обстоятельствах он не покончил бы с собой из-за меня. Наши отношения были ясны с самого начала. В первую же нашу ночь я ему сказала, что рано или поздно придет день, когда я его разлюблю, и тогда я уйду от него… в чтобы он был к этому готов.
— Вы знали о том, что отец лишил его наследства?
— Нет. Отец его умер уже после того, как мы расстались. Вы полагаете, что лишение наследства могло заставить его покончить с собой?
В ожидании она не сводит с меня взгляда.
— Не исключено.
— Не думаю, — не соглашается она. — Кристи презирал и скупость своего отца, и богатство, которое благодаря этой скупости тот накопил. Он не хотел начинать свою жизнь художника с денег отца или с его коллекции картин. Он хотел всего добиться собственными силами, с нуля, он так и поступил и не безуспешно… Жаль!.. — вздыхает она и снова наполняет свою рюмку. — А теперь его двоюродный братец, это полное ничтожество, получит все богатство старика…
— Не болел ли чем-нибудь Кристиан Лукач?
— Почками… У него были камни в почках.
Теперь я приблизился к чрезвычайно деликатному пункту расследования и опасаюсь приняться за него решительно. Но деваться некуда, и я приступаю к штурму:
— За время вашей дружбы с ним случались у него приступы?
— Два раза.
— Вы помогали ему каким-нибудь образом?
— Не понимаю! — поднимает она на меня свои большие карие глаза, чуть подведенные тушью.
— Ну хотя бы в том смысле, в каком может помочь больному будущий врач…
— Да. Я вызывала «скорую». Но она приезжала, как всегда, часа через три. У него были страшные боли, они прекращались только после того, как врач делал ему укол морфия.
И опять я оказался в тупике. Мне ничего не остается, как отступить на исходную позицию и попытаться подойти к цели с другой стороны. Я пытаюсь ухватиться за противоречие между показаниями Лукреции Будеску и тем, что мне только что сказала Петронела Ставру.
— Вы убеждены, что Лукреция Будеску — невропатка?
— Я не ставлю диагноза. Но с первого взгляда ясно, что у нее эротическая навязчивая идея. К Кристи она испытывала какую-то болезненную страсть. Меня это выводило из себя, а Кристи оставался спокойным. Когда я с ним говорила об этом, он оправдывал поведение «несчастной Лукреции» всегда одной и той же фразой: «Она никому не приносит вреда».
Я вспоминаю об исчезновении магнитофона и спрашиваю, как она может это объяснить. В ответ она лишь насмешливо улыбается:
— Спросите об этом у Лукреции!
— Почему?
— Потому что ей нравилось слушать его. Однажды она его даже сломала.
Я изображаю па лице удивление и недоверие:
— Как, вы подозреваете Лукрецию?