«Может быть, надо взять с собой и прокурора, — мелькает у меня в голове. — Впрочем, зачем? Только чтобы и его разбудили среди ночи?»
Резкий поворот на полной скорости прерывает мои мысли. Я открываю глаза. Мимо меня проносится спящий Бухарест, погруженный во тьму осенней ночи. Он сладко спит, город моего детства…
Вот мы и доехали, Гаврилиу знает свое дело. Машина бесшумно тормозит.
— Мне пойти с вами? — спрашивает сержант.
— Не надо, Гаврилиу. Я тебя вот о чем попрошу… Выйди из машины и стой в воротах, будь начеку. Если кто выйдет со двора, ты хватай его без стеснения, ясно? И поглядывай на часы. Если через двадцать минут я не вернусь, поднимешься за мной на мансарду. С черного хода, понял?
— Ясно!
Улица пуста, один осенний ветер гуляет вдоль нее. Да еще скрежет далекого ночного трамвая прорезает дремотную тишину.
Гаврилиу остается в воротах, я же бесшумно проскальзываю во двор. Мое появление заметил лишь бродячий кот, неторопливо спрятавшийся от меня в темный угол.
Я взбегаю по лестнице, стараясь сделать это без лишнего шума. Главное — соблюдать в таких случаях полную осторожность. Не буду врать — мне страшновато, но не настолько, чтобы голова не работала четко и напряженно.
Я прохожу мимо двери Лукреции Будеску. Но останавливаюсь возле нее, сам не зная, с какой целью. Прислушиваюсь… смешно думать, чтобы я мог что-нибудь услышать сквозь толстую дверь. Я продолжаю путь, и, по мере того как приближаюсь к мансарде, становится ясно, что дверь в нее полуоткрыта: свет, падающий изнутри, отражается на стенах огромной, с прямыми углями буквой «С». Я замираю. Слышно, как бешено стучит мое сердце. Значит, печать с двери была опять сорвана, дверь была отперта ключом, и ключ остался в замке… Я убежден, что он не успел еще уйти из мансарды. В противном случае он бы погасил свет. Вспоминаю слова Григораша: «Преступник неопытен, но изобретателен».
Я снимаю с ног туфли, остаюсь в одних носках. Последние ступеньки одолеваю по-кошачьи бесшумно. Дохожу до двери, останавливаюсь на миг. Из-за нее слышны чьи-то шаги, потом шаги замирают. Меня охватывает короткая и резкая радость — повезло, я поймал его!.. Я решаю не распахивать с грохотом дверь, крича «руки вверх!», тем более что при мне нет никакого оружия, а легонько ее толкнуть ногой и проскользнуть бесшумной тенью вовнутрь, тогда преступник лишится чувств от неожиданности и страха.
Сказано — сделано. Приоткрываю тихонечко дверь и замираю на пороге. Картина, которая представилась моим глазам, пригвождает меня к месту.
У низенькой кровати Кристиана Лукача, спиною к двери, стоит на коленях какая-то женщина. Я узнаю ее по платью — это Лукреция Будеску. На кровати под зеленым покрывалом угадываются формы, похожие на человеческое тело. А там, где бы должна быть голова этого тела, лежит на подушке портрет Петронелы Ставру. Во мне просто-таки леденеет кровь от этого зрелища… У изголовья постели, по обе стороны портрета Петронелы, — две зажженные свечи. И перед ними коленопреклоненная, причитающая без слов, без слез Лукреция Будеску. Эта картина тут же заставляет меня вспомнить о диагнозе, который поставила Лукреции возлюбленная покойного Лукача, и я прихожу в себя. Лукреция Будеску не услышала, как я вошел. Она горько причитает над «трупом» соперницы. А самый «труп» — это несколько уложенных в длину под покрывалом подушек. «Преступник неопытен, но изобретателен», — вновь вспоминаю я, на этот раз с улыбкой.
Я подхожу к Лукреции. Наконец она заметила мои ноги рядом с собою. Она поднимает на меня глаза, и я встречаюсь с ее взглядом. Вопреки моим ожиданиям — ни следа страха в нем, словно бы я все время был здесь. Я не уверен, узнает ли она меня… несколько мгновений она не сводит с меня мутного взгляда, потом с трудом поднимается с колен. У нее взволнованное, изможденное лицо, губы едва слышно шепчут:
— Умерла… Я убила ее!..
Я спрашиваю тоже шепотом:
— За что?
— За то, что она убила моего Кристи… Он был мой! Я тридцать четыре года его ждала. А она убила его, моего любимого… — Она переводит взгляд на портрет Петронелы и продолжает: — Она ревновала его ко мне. Кристи на нее и не смотрел, только одну меня видел… А она узнала, что мы решили тайно обвенчаться и бежать…
— Куда бежать?
Лицо ее обезображено ненавистью, едва слышно опа шепчет сквозь зубы:
— Я убила ее! Я убила ее!
Я ощущаю нечто странное, несовместимое со здравым смыслом: с одной стороны, мне кажется, что я сплю и все происходящее сейчас лишь дурной сон, жуткое наваждение, с другой же — твердо знаю, где я и как сюда попал, хотя и не могу поверить в реальность происходящего.