Я пользуюсь случаем, чтобы спросить его, на чем основывается его вопрос:
— С ней случались припадки?
Онуцан кивает утвердительно головой, но, глядя мимо меня, отвечает крайне неопределенно:
— Откуда мне знать? Жена, та говорит, что у нее не все дома… что однажды она пожаловалась, что я к ней пристаю… Может быть, в семье Цугуй, в которой она работает, смогут вам объяснить подробнее… А вообще по виду она нормальная.
Я уже пошел было наверх, но тут же повернулся к человеку в пижаме:
— Стало быть, в вашей квартире слышно, если кто-нибудь ходит там, в мансарде?
— Только в одной комнате, — уточняет Василе Онуцан.
— В понедельник между семнадцатью и двадцатью одним часом вы были дома?
Онуцан наконец-то догадывается, чего я у него допытываюсь. Ничего не скажешь: детективные книжки и особенно фильмы делают свое дело. Он отвечает мне четко и ясно:
— В понедельник вечером, когда Кристиан Лукач повесился, мы как раз возвращались из Предяла в Бухарест. Как только мы добрались домой, нам тут же рассказали о случившемся. Жаль парня! Хороший человек был…
— А вчера утром вы были дома?
. — Нет, и я и жена — мы были на работе.
Я снова благодарю его и прошу заранее извинить, если по не зависящим от нас причинам мы будем ходить по мансарде и помешаем ему спать.
Я снова здесь, на чердаке, где царит почти неправдоподобная тишина. Догорают свечи, источая слабый запах воска. Я гашу их: надо, чтобы и Григорашу что-нибудь перепало — для фотоснимков. Больше я ни к чему не притрагиваюсь.
Я присаживаюсь па табурет, закуриваю. Перебираю мысленно все, что произошло за столь, собственно, короткий отрезок времени на этом чердаке, с такой любовью и искусом перестроенном Кристианом Лукачем под свое жилье.
«Петронела Ставру была права, — говорю я себе, — Лукреция явно ненормальна… невропатка, которую недуг и привел к преступлению… Сама того не ведая, она рассказала мне во всех деталях, как убила Кристиана Лукача. Неопытный преступник, но изобретательный!.. Да к тому же наделенный болезненной фантазией. Впрыснула ему морфий, потом повесила.
Меня пробирает озноб. Никакого сомнения, что только душевнобольной человек может найти в себе достаточно физических сил, чтобы совершить подобное убийство. По-чти невозможно поверить, что это сделала Лукреция, но это именно так. Она сама произнесла слово «морфий», а ведь то, что при вскрытии трупа в организме был обнаружен наркотик, знали только мы, участники следствия.
Я покуриваю, а мозг мой работает на полную катушку, с какой-то бешеной напряженностью. Значит, она же и взломала опечатанную дверь на чердак, симулировала нападение на себя, чтобы окончательно запутать следы. На самом же деле она хотела проверить, не нашли ли мы шприц. Я знаю но опыту, что, когда речь идет о преступлении, совершенном психопатом, логически объяснимые факты рано или поздно сопрягаются с фактами алогичными. У душевно больных — необузданная фантазия, но со своей внутренней логикой.
«И на этом поставим точку! — подвожу я итоги. — Следствие закончено. Я закрываю дело сегодняшним числом, затем мне останется лишь дополнить его некоторыми деталями из прошлого Лукреции Будеску».
К величайшему моему удивлению, не говоря уж о радости, прокурор Бериндей появляется на чердаке не один, а в сопровождении Григораша.
— Я призвал его к исполнению своего долга! — хвастает Бериндей, по тут же умолкает, вперившись взглядом в постель Кристиана Лукача.
Я поднимаюсь с табурета и дотошно пересказываю им обоим все происшедшее, а также заключение, к которому я пришел.
— Случаи, совершенно не укладывающийся в привычные рамки!.. — поражается прокурор. — Я говорю о его юридической стороне…
Он снова умолкает, краем глаза косясь на Григораша, но после короткой паузы опять выходит из себя:
— Но какая фантазия, согласитесь!.. Жаль, что вы были при этом один, капитан, лишний свидетель нам не помешал бы.
Я не сразу соображаю, что он имеет в виду. Да и не стараюсь его понять — я едва держусь на ногах от усталости, мне бы сейчас соснуть хоть часочек. Тем не менее ответ у меня наготове:
— Сержант Гаврилиу, шофер, видел ее на коленях у постели и слышал весь ее бред.
Григораш принимается за дело — заряжает фотокамеру, что не мешает ему, однако, внимательно прислушиваться к нашему разговору. Затем и сам в него вступает, обращаясь ко мне:
— Боюсь, что до окончания следствия еще многое предстоит выяснить…
Уязвленный, я оборачиваюсь к нему, но в этот самый миг он готовится начать съемку.