Стало быть, он вполне сознательно определил для себя некую «жизненную позицию». Сказал бы я ему по этому поводу пару теплых слов!.. Но до поры до времени мне никак нельзя нарушать «сердечное взаимопонимание», установившееся между нами.
— Я предпочитаю, чтобы меня принимали таким, какой я есть на самом деле.
— Ясно, господин Паскару. Вернемся, однако, к отношениям между вашим двоюродным братом и его отцом. Повторяю — что бы сталось с имуществом старика, если бы его сын согласился эмигрировать?
Тудорел Паскару меняет позу и, не отводя взгляда, отвечает с прежней прямотой:
— Должен вам заметить, что у моего покойного дяди была удивительная деловая сметка. Если бы сын внял его советам и остался бы, скажем, в ФРГ, то старик установил бы связи с людьми, имеющими там богатых родственников, дал бы им тут значительные суммы в леях, а Кристи получил бы их там в марках… Но Кристи об этом и слышать не хотел. Более того, он угрожал отцу, что, если тот станет распродавать иностранцам художественные ценности из своего собрания, то он заявит об этом куда следует… Эта угроза и привела, собственно, к полному разрыву. Старик никак не ожидал от него такого.
И вновь у меня перед глазами возникает Кристиан Лукач, каким я его увидел в ту ночь, когда впервые переступил порог мансарды. «Это нелепо! — мелькает у меня в мыслях. — Стать жертвой сумасшедшей!..»
— Будь вы на месте Кристиана, вы бы послушались совета старика?
Тудорел Паскару отвечает, не задумываясь:
— Несомненно!
Его прямота просто пугает. Поварэ даже вздрогнул. Могу себе представить, что он обо всем этом думает! Что же до меня, то я предпочитаю этого типа тем, кто думает одно, а вслух говорит другое.
— Вы коснулись отношений менаду Кристианом Лукачем и художником Валерианом Братешем. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?
— Подробное, чем я это уже сделал, господин капитан? Он украл у Кристи его творческие идеи, эксплуатировал его способности, труд, а любимому ученику и крошки со стола учителя не перепало! Возможно, я и преувеличиваю, но прочтите рецензии на спектакль «Северный ветер». В них только и славословят декорации Валериана Братеша, а самого художника превозносят до небес. Ни для кого не секрет, сколько денег заграбастал Братеш на этом деле.
Но ему и этого показалось мало, он увел у Кристи и девушку. Бросил жену, детей. Что ни говори, Потропела хороша собой и вообще личность, не говоря уж о том, что она дочь некоего… некоего, скажем так, высокопоставленного лица.
— А как относился сам Кристиан Лукач к своему учителю?
Тудорел Паскару только рукой махнул на мой вопрос.
— Он был до предела наивен, чтоб не назвать это иначе. Его совершенно не интересовала материальная сторона творчества, как и то, что Валериан Братеш использует его ради собственной славы. Он болезненно переживал потерю Петронелы, но и после этого вопреки всему оправдывал Братеша. Однажды я решил открыть ему глаза, но он меня же обругал последними словами: «Ты, ресторанная мразь! Не смей вмешиваться в дела, о которых даже судить не имеешь права!» Он полагал, что оскорбил меня. Я-то как раз никогда не имею дел с людьми такого пошиба, как Братеш…
Я ухватываюсь за явное противоречие в показаниях «ресторанной мрази» и без стеснения тыкаю его в это носом:
— Вчера вы дали мне понять, что ваш двоюродный брат покончил с собою по вине Братеша, а теперь из ваших слов следует, что он не только его ни в чем не винил, но даже оправдывал все его действия.
В глубине его глаз вспыхивает яркая искорка, отчего лицо Тудорела становится просто-таки вдохновенным:
— Как бы вам это объяснить, господин капитан… Как это ни покажется странным, Кристи был чрезвычайно самолюбив… Ему казалось, что он парит где-то высоко над мелочностью и ничтожностью жизни, а на самом деле он мучился самыми обыкновенными земными муками… Я убежден, что он кончил жизнь самоубийством именно из-за своего «мэтра».
«Я-то знаю, что он был убит, — отвечаю я ему про себя, — напрасный труд пытаться убедить меня, что он сам покончил с собою!..»
— Как отнесся Кристиан Лукач к тому, что отец лишил его наследства?
И на этот раз он не отводит взгляда:
— Очень спокойно, словно заранее знал, что так оно и будет.
— Правда ли, что он собирался опротестовать это завещание через суд? — прибегаю я ко лжи.