— Вы думаете?
— Думаю, — отрезал священник. — Вам будет нелегко с этими людьми. Я их знаю лучше всех. Они тогда хотели, чтобы я был над ними, но только пока не поделили землю. Потом у меня начались неприятности. Я не говорю о церковных, я имею в виду другие — мирские. Об этом я тогда не думал. Но не тогдашние мои беды тревожат меня сейчас, господин майор… Они были, прошли, я бы не позволил себе утомлять вас ими, но я заметил, что вы искрение озабочены, я видел, как вы сидели на могиле девушки, которую и я знал. И я решил, что мой долг рассказать вам, что знаю, просто-напросто из чувства справедливости. Анна Драга и Прикопе пришли однажды вечером ко мне, чтобы я их благословил. В деревне нет священника, и люди, как я вам говорил, приходят ко мне с разными просьбами, которые я удовлетворяю по мере сил, пока они не касаются церковных законов, с которыми я расстался. Они просили благословения вроде родительского, ведь у Анны не было ни одного близкого родственника. Я поговорил с ними, объяснил, что не в моих силах официально обвенчать их, но настоящая помолвка — в их сердцах, если они любят и уважают друг друга. Парень приехал из армии.
Анна Драга нервничала, мне казалось, что у нее что-то на душе. Она попросила парня оставить ее на несколько минут со мной, и, пока Прикопе ждал у церкви, она сказала мне, что хочет поделиться кое-чем с будущим мужем, но у нее нет полной уверенности в нем и она не сделает этого, если я хотя бы формально не дам им согласия, то есть благословения. Девушка не сказала, что именно она хотела ему сообщить. Анна настаивала, и надо сказать, по слабости и из расположения к ней и еще потому, что у нее ни кого на свете не было, я согласился соединить их руки и прочитать молитву им на счастье. Что случилось потом, я не знаю, но Прикопе на следующий день уехал, кажется, кончилась увольнительная, а Анну Драгу я видел вечером плачущей на улице. «Он пошел и сказал про меня», — вот ее слова. В тот же вечер поползли слухи, что она утонула.
— Интересно, интересно, — сказал Дед.
— Не знаю, господин майор, будет ли вам полезен мой рассказ, но я хочу жить с чистой совестью. Я не выдал ее исповеди, потому речь идет не об исповеди, тем более, я уже упоминал, не имею права исповедовать. Но люди все же в память о прежнем помогают мне коротать дни. И я одинок, у меня тоже никого нет. Я приехал в эти края молодым. Церковь была не для меня, у меня были другие склонности, но никто, кроме церкви, не помог мне закончить учение. Я стал попом против своего желания, а когда делаешь дело, которое тебе не по душе, случается, что и ошибаешься. Я не жалею, что сбросил рясу, хотя и ношу ее сейчас, как халат, чтобы не пачкать одежду краской.
— Спасибо, господин Пантелие, за подробности об Анне Драге. Я не знаю, в какой мере они мне будут полезны, но, во всяком случае, даром не пропадут. Не сердитесь, если мое любопытство, на этот раз чисто человеческое, заставляет спросить, что именно случилось в тот период, когда вы были председателем земельной комиссии?
— Господин майор, какой смысл в старых фактах? Для меня они стали просто-напросто воспоминаниями, но если вам интересно… Может быть, я выразился недостаточно ясно, и вы ждете бог весть чего, когда по сути своей события не были такими значительными. После того как была поделена земля и я был отлучен от сана, я решил утвердиться в общественном плане. Я был уверен, что могу быть полезен своему селу и как мирской человек. Но мое прошлое мне помешало. Меня отстранили от всех общественных дел… Я не возвращался в село десять лет. Я работал на шахте, потом лесником, на дорожных работах, я в глаза не хотел видеть людей, с которыми прожил столько лет. Но мне негде было приткнуться. Единственный человек, который помог мне тогда, был Урдэряну, и к нему я вернулся. Он записал меня в кооператив, дал мне участок под дом, и с той поры никто больше ко мне не цеплялся. Я рассказал это, чтобы вы лучше поняли, почему приходский совет, который существует лишь номинально, заказал мне роспись церкви… Вы себе даже не представляете, сколько было пересудов в связи с вашим приездом. Некоторые хотят утаить правду и одновременно хотят, чтобы она всплыла. Может быть, это неосознанное желание освободиться от прошлого, от воспоминаний, от собственных прежних грехов. То есть людям хочется, чтобы вы докопались до истины сами, без какой-либо помощи с их стороны…
Так вот, с той поры Урдэряну стал мне в каком-то смысле близким. Прошли годы, и мы подружились. Беседуем, играем в шашки, он научил меня играть в карты. Иногда по ночам я выхожу вместе с ним и его подслеповатой кобылой и смотрю, как оба носятся по полю, будто призраки. Урдэряну сказал, что Эмилия раскрыла вам его секрет. Поэтому нет у меня чувства, что я его выдаю. Так вот, редко я видел такого счастливого, упоенного человека, как он, в те лунные ночи, конокрадские ночи, как он говорит, когда в слепой ярости конь топчет землю копытами, а всадник сквернословит, как безумный, — такой ругани я в жизни не слыхал. Он такой, каким был я, господин майор, и часто в такие ночи я узнаю в нем себя. Он теперешний — я прежний. И оба мы пьем, господин майор, «воду жизни» — у меня такое вино, что и мертвого из могилы подымет. В саду у меня свой виноградник, восемьдесят лоз; вино, которое я пью с Урдэряну, а чаще — в одиночестве, я выпил бы с вами, если, конечно, вы постыдитесь пропустить стаканчик с таким грешником. А сейчас пойду дам корм курам и уведу корову с кладбища, это моя корова, ей почти двадцать пять лет. На бойню я ее не отдам; люди сохранили ее для меня с тех далеких дней и отдали мне, когда я вернулся. Молока она уже не дает, ни на что не годится, она слишком старая, оттого стала похожей на меня, а когда два существа похожи, они горько любят друг друга.
— Я зайду к вам, господин Пантелие, зайду с большим удовольствием, — сказал Дед и попрощался с бывшим священником. От беседы с ним на душе у майора остался горький осадок, и, чтобы клин клином вышибить, он закурил еще более горькую сигарету «Мэрэшешть».
20
Пантелие поспешно скрылся, оставив Деда посреди улицы в нерешительности относительно того, что ему дальше делать. Майор постукивал тростью по камешкам, пытаясь собрать мысли воедино, однако это ему не очень-то удавалось. Стройности в мыслях не было. В одном-единственном Дед был убежден: он приближался к истине, и ощущение, что до нее рукой подать, на этот раз вызвало у него чувство беспокойства, которое не имело ничего общего с радостью.
Ему понравился поп, или, вернее, бывший поп, понравился во всем, он и сам не знал почему — может быть, из-за его откровенно земных речей, а может быть, из-за мужества души, которое помогло ему удержаться на плаву в водовороте жизни. Майор лишний раз убедился, что каждый человек — это особый мир, неповторимый и таинственный, как и сама вселенная, не знающая ни начала, ни конца. Он постеснялся высказать Пантелие свое подлинное мнение о его росписях на церковных стенах — в них он с первого взгляда узнал образы жителей села в разных ипостасях; это были те же лица, которые можно было встретить на улицах, только приданные ангелам и святым на влажной церковной стене. Он нисколько не сомневался, что огромное око господне, выведенное голубым и красным над иконостасом, похоже на глаз Урдэряну, также он узнал Корбея в образе двуглавого змия, которого сумасшедший Крэчун, воплощенный в святом Георгии, тщетно пытался пронзить копьем. Эти изображения, которые мало что значили с художественной точки зрения и вряд ли оправдывали усилия, затраченные на малевание по стенам, дали Деду, помимо рассказанного Пантелие, «ключ» к некоторым событиям в деревне. Богоматерь была вылитая Анна Драга! Художник, неспособный передавать внутренний мир человека, интуитивно верно выражал его суть аллегорически, определив каждому роль, которую считал наиболее подходящей в зависимости от его натуры и совершенных поступков. Не было никакого сомнения, что в стараниях художника к точному делению своих «героев» на злых и добрых было преувеличение. Но именно это преувеличение открыло майору глаза на многое. Соображения Деда, как и фигуры Пантелие на стенах, не вели пока ни к чему, были просто наметками, они не могли дать ему того целого, которое он жаждал, не могли подсказать тот путь, который надо выбрать, чтобы достигнуть кульминации, присущей любому расследованию и являющейся, в сущности, его завершением.