Урдэряну молчал, опустив голову. Женщина прошла мимо него, провела пальцами по его белым волосам, потом поднесла конец шали к глазам и вышла.
— Было так, товарищ майор, — начал Урдэряну, — было так, как я вам говорю. Лет десять назад тот участок земли в Форцате был пастбищем. Место плохое, болотистое, наши не помнят, чтобы кто-нибудь там сеял. А мы попробовали поднять эту целину, вырыли несколько отводных канав и несколько сборных колодцев, освоили целину, обработали ее. Земля там желтая, не очень хорошая, я не знал, что получится. Корбей, он мой помощник с той поры, первый бригадир, он сказал тогда, что не надо сообщать в район о земле, пока мы не увидим, что она родит. А земля уродила, уродила даже лучше другой. В тот год была засуха. Если бы мы не засеяли землю в Форцате, нам бы нечего было давать людям есть. На второй год Корбею пришла в голову мысль, о которой я и сожалею и не сожалею. Он предложил, чтоб та земля оставалась в резерве, и, если урожай не будет достигать запланированного, мы будем добавлять из «резерва» — выполним долг и перед государством, и перед людьми. На второй год урожай был не очень хороший, и нам помогла та земля. На третий год случилось так, что в районе не очень-то хорошо обстояли дела с планом, я дождался подходящего момента и все рассказал товарищу из района. Вначале он рассердился, потом сказал мне, что даст ответ через несколько дней. И дал. Он сурово разбранил меня и сказал, чтобы я оставил землю как есть, возможно, в неурожайные годы мы подтянем план за счет излишка земли. Через год того товарища в районе заменили другим, потом еще другим, а те, которые приходили, не знали, что и как. Знал один только инструктор. Но беда не только в этой земле, беда в другом, товарищ майор. Результат этой лжи сказался быстрее, чем я ожидал. Корбей за стаканом вина рассказал другим членам правления, какова ситуация. И у тех людей пропала охота работать, и привлечь их к ответственности, как раньше, я не мог. Однажды они даже стали мне угрожать, мол, так и так. Вы знаете, ворон ворону глаз не выклюет, а в некотором роде первым вороном был я. Мы прежде не знали, что такое химические удобрения, со временем их доставили и нам. Их просили другие кооперативы, попросили и мы, но наши удобрения оставались в поле, план мы выполняли и без удобрений. Примерно в ту пору к нам распределили на работу Анну Драгу. У нее никого не было, сирота она, скромная, послушная, не перечила нам вначале. Впервые она вмешалась, когда увидела, что удобрения зря пропадают. Кор-бей сказал, пусть, мол, она за них и отвечает, а если удобрения не будут использованы — с нее и спрос. В конце концов в халатности обвинили ее, как вы знаете.
— А как она заподозрила, что у вас излишки земли? Честно скажу, если бы мы не нашли ее циркуль, нам бы и в голову не пришло, что земля с «секретом».
— На это и мы рассчитывали. Какой дурак вздумает мерять землю? Измерить десять тысяч гектаров, указанных на сельскохозяйственной карте, не шутка, и со времени создания коллективного хозяйства никто об этом не думал. Земля была наша, много или мало, но наша, и ни у кого охоты не было измерять ее шагами. Наши первоначальные сельскохозяйственные карты вывешены на виду у всех; никто нас ни в чем не подозревал. Я думаю, товарищ майор, что кто-нибудь вбил ей в голову эту идею с землей, сама она до этого не додумалась бы. Сначала я думал, что речь идет о Корбее, у него был кое-какой интерес, он хотел занять мое место, но в конце концов я сказал себе: нет, это невозможно, потому что и он замешан. За все отвечает председатель, пусть им буду не я, а он. Это знал и Корбей. Не думаю, чтобы у него хватило смелости сказать ей про это. Во всяком случае, только тот, кто умел определять на глаз урожай с гектара, мог ей рассказать. Но из наших людей кто, кроме Корбея, мог это сделать? Так случилось, что однажды я увидел, как она меряет землю, но она меряла другой участок, где не было ни одного гектара лишнего, — землю в Роджини. Я не мешал ей, я даже радовался, что она меряет землю и сама во всем убедится. Она меряла больше трех недель тот участок, про который я вам рассказываю, и увидела, что он соответствует сельскохозяйственной карте. Несколько дней я ее видел очень сердитой — она сердилась, что не вышло по ее. Тут я понял, что ей кто-то сказал про землю. И еще кое-что я понял: не Корбей тому причина. Корбей сказал бы ей, где именно мерять. Значит, сказал кто-то другой, а кто именно — понятия не имею. Чтобы выбить у нее из головы эту тайную мысль, я ее вызвал к себе и поручил, раз она и так теряет время, измерить землю в Холоамеле, там тысяч пять гектаров. Она меряла, изнемогая, пока не пришла зима. Снова я увидел ее горько разочарованной, и тогда я опять вызвал ее. Я спросил, кто дурит ей голову. Как председатель я имел право остановить ее, она должна была бы подчиниться, если хотела жить в мире со мной… Она ответила: никто. Всю зиму она занималась своим делом, и я должен сказать, что она была толковая девушка и любила землю. Как солнце взойдет — она уже в поле. Порою первыми в поле были только она да я с Эмилией, вначале и жена ходила на работу, особенно когда поняла, чем занимается девушка. Она хотела узнать ее, увидеть ее слабости и в случае нужды ударить по ним, таковы все женщины. А те, которые знали от Корбея про землю, выходили на работу, как господа, в девять, в десять: такого я не упомню в наших краях. Настала весна, и Анна Драга опять начала мерять землю. На этот раз она принялась за Форцате, и я понял, что мы попадем в беду. Я запретил ей мерять землю, сказал, чтобы она занималась своими делами и удобрениями, которые валялись неиспользованными в поле, и что, если я поймаю ее на том, что она занимается не своим делом, я ее уволю. Что, вы думаете, она сделала? Выходила мерять по ночам. Тогда я расторг с ней рабочий договор и лишний раз убедился, что тут Корбей не был замешан, потому что и он подписал бумагу об увольнении. Она уехала в другую деревню, километрах в сорока пяти отсюда. Я потерял ее из виду. Но однажды в городке Л. на базаре я встретил того председателя, где она работала, и он сказал, что Анна Драга принялась мерять землю и там. Прошло две недели, я ехал в уезд и на вокзале, в зале ожидания, кого я вижу? Анну Драгу. Она так выглядела, горе горькое, что мне стало ее жаль. Ее уволили и оттуда, и у нее не было работы. Я подумал, что только добрые поступки усмиряют людей. Я дал ей бумагу к Корбею, чтобы он принял ее обратно, но не забыл ей сказать, чтобы она занималась своими делами и не вмешивалась в чужие. Месяц все было в полном порядке, потом она снова без нашего согласия взялась за старое. Что-то она узнала, в этом я уверен. Но узнать все, как узнали вы, не смогла. На одном собрании она выступила, дескать, в нашем кооперативе непорядки и она не хочет быть соучастницей. Ее спросили, какие непорядки, но она не хотела отвечать, поэтому я понял, что она не знала точно, в чем дело. Потом случилось то, что случилось, товарищ майор.
— Кто отдал распоряжение «подчистить» протоколы собраний?
— Не пришлось отдавать распоряжений, товарищ майор. Бухгалтер входит в правление. Каждый знает, что делать в таких случаях.
Урдэряну замолчал. Налил цуйки в стаканы, но Дед больше не хотел пить.
— Вы теперь не пьете со мной? Разочаровались во мне, так ведь?
— Товарищ Урдэряну, я вам с самого начала сказал, что здесь я занимаюсь другим делом. Не землей. Проблему земли решат другие. Для меня земля — еще один аргумент в пользу того, что Анна Драга умерла из-за нее. Для человека моей профессии естественно, что к любому правонарушению я отношусь неравнодушно. И к виновным также. В конечном счете вы сами себя наказали, по тому что, если бы вы обрабатывали землю как следует, не халтурили, урожаи были бы намного богаче и заработки, подозреваю, больше. Меня особенно огорчает, что все вы спокойно примирились с положением дел. Анна Драга могла помочь честно выбраться из этого тупика, если бы ты не мешал ей раскрыть подлог. Но ты привык к этой ситуации, она тебя устраивала в конечном счете. Здесь ты был нечестен, и я не понимаю почему. Люди оказали тебе доверие, а ты? Я понимаю, что мои слова звучат несколько риторично, я действительно не разбираюсь в сельском хозяйстве, но в вопросах чести разбираюсь, товарищ Урдэряну. Я уловил в твоем рассказе две тенденции, которые ты не смог утаить, одна — сожаление, что ты был вынужден лгать, вторая, доминирующая, — радость, что ты мог продолжать лгать. Она-то и побеждала. И если бы не умерла Анна Драга, все оставалось бы по-прежнему, я уверен.