— Значит, ты думаешь, что они не собрали четыре тысячи пятьсот килограммов с гектара?
— Не только не собрали, но и четырех тысяч не добрали. Два года назад они вырастили три тысячи пятьсот; я умею взвешивать на глазок, я беру десять колосьев, считаю зерна и могу сказать, сколько будет собрано с гектара с точностью до ста килограммов.
— Господин Крэчун, может быть, в этой истории я могу быть тебе полезен, не знаю насколько, но все же думаю, и ты в свою очередь можешь быть полезен односельчанам.
— Нет, господин майор, я не могу им быть полезен, и ты ничем не можешь мне помочь, поверь мне. Кроме меня, в деревне сейчас боятся тебя, боятся даже больше. Очень бы я хотел знать почему, но не знаю, и это правда. Дочка моя приходит ночью, приносит мне кое-чего из еды, она не хочет, чтобы ее видели, и я не желаю, чтобы у нее были неприятности из-за меня. Она довольно настрадалась. Но не надейся, гражданин майор, ничего ты не узнаешь, хотя вижу, тебе очень хочется знать правду.
— Господин Крэчун, наверное, твое мнение имеет некоторое основание, но только некоторое. Немудрено, что ты видишь мир искаженно, преувеличиваешь людскую косность…
— Из-за них я вынужден играть роль сумасшедшего, и, пока это будет продолжаться, я буду спокойно радоваться их глупостям и воровать у них землю. Про Анну Драгу скажу лишь, что она хотела жить без вранья. У нее не было родителей, ее воспитали чужие люди, которым не было нужды ее обманывать, у них было в душе ровно столько тепла, сколько его бывает у приемных родителей. Она попала сюда прямо из школы.
— Значит, ты ее хорошо знал, господин Крэчун, раз упоминаешь такие подробности…
Гидеон засмеялся.
— Конечно, я знал ее. Она была единственным человеком, кроме моей дочки, кто приходил ко мне. Вот и ты пришел. Поэтому я не побоялся сказать тебе то, что сказал. Человек, который переступил порог моего дома, заслуживает уважения, и я готов сказать ему все, что думаю. Но больше я не могу ничего добавить, гражданин майор, даже если предположить, что я еще кое-что и знаю. — Крэчун снял с печки кастрюлю и принялся вылавливать вилкой лапшу из молока. Он подносил ее ко рту, обсасывал молоко, потом, закрыв глаза, жевал лапшу. Дед молчал. Наконец Гидеон опять заговорил:
— Я сижу и думаю, гражданин майор, почему ты меня не арестуешь? То, что я сказал, тебе не по нутру. Может, ты задумал что-то выведать у меня? Но я тебя предупреждаю, я сумасшедший, и ни один доктор на свете не станет утверждать обратное. Может, однако, в жизни что-то изменилось, больше, чем я думал, и ты искренне желаешь поймать тех или того, кто избавился от Анны Драги. Тогда слушай, что я тебе скажу! Я не единственный сумасшедший в Сэлчиоаре.
Дед закурил сигарету. Голубоватый дымок поднимался к потолку. Дед внимательно слушал Крэчуна, удивленный манерой его речи и особенно тем, что он рассказывал. У Гидеона сложилось свое мнение обо всем, он считал свой мир замкнутым изнутри, и почти невозможно было из внешнего мира вторгнуться в него. Гидеон очень хорошо знал, чего хотел, а как жили другие, ему неоткуда было знать. Все это не имело прямого отношения к делу, но майор надеялся, что старик мимоходом скажет что-нибудь такое, что ему пригодится. Так и случилось. По крайней мере несколько деталей, сугубо личных, еще без подтверждений и доказательств, вполне укладывались в одну из версий, которую отрабатывал Дед. И за это он был признателен Гидеону.
Майор встал со стула, посмотрел на часы. Было поздно.
14
Достигнув вершины холма, Дед остановился. Устал. Он поднялся по склону напрямую, минуя извилистую тропинку, — испытывал свою выносливость и, хотя дышал тяжело, остался доволен своим состоянием. Он посмотрел в долину, нашел окошко погреба, где жил Гидеон Крэчун, потом взгляд его перекинулся на пойму Муреша, довольно широкую между двумя краями плоскогорья. Где-то на горизонте маячили привокзальные огни, а слева слышался грохот землечерпалок. Дед проделал несколько дыхательных упражнений по системе йогов, задерживая как можно дольше воздух в груди, и резко, с шумом, выдыхал его.
Вдруг он увидел скачущего галопом всадника. Лошадь и человек исчезли в ночи, как призраки. Кто это был? Дед покачал головой…
Он чувствовал сосущую пустоту в желудке — невольный пост в течение этого дня вернул ему давно забытый аппетит. Он подумал об яичнице и кружке молока, с которыми, несомненно, ждет его Панаитеску, и вдруг услышал позади себя мягкие шаги, будто тот, кто шел за ним, обмотал обувь тряпками. Дед остановился и закурил сигарету, будучи почти уверен, что шорох шагов прекратится. Однако кто-то за его спиной осторожно пробирался вперед. Дед резко обернулся. В слабом свете, отбрасываемом электрической лампочкой у школы, майор различил женский силуэт. Он поздоровался, но женщина лишь что-то неясно промычала. Дед сообразил, что перед ним глухонемая. Он пожал плечами в знак того, что не понимает ее, и тогда она схватила его за рукав и буквально потащила за собой. Ее костлявая рука цепко держала локоть майора, а он, поняв, что она спешит что-то показать ему, покорно следовал за ней. Женщина размахивала рукой, что-то невнятно лопотала, и в ее голосе уже не было тех мычащих звуков, как вначале. Они вошли в боковую улочку. Подойдя к одному из домов, глухонемая прислонилась к забору и поднесла руку ко рту. Они ждали в молчании с четверть часа, пока из дома не вышла женщина с ребенком, но глухонемая мотнула головой — нет, не этих она ждала.