— Дорогой коллега, мне очень жаль, что я вынужден умерить твой пыл, но у меня в запасе удивительная новость. Оттого прошу тебя — не отвлекайся и излагай только факты, которые могут нам пригодиться.
— Дед, — сказал Панаитеску совершенно спокойно, приложив к крючковатому носу огромный, с полотенце, платок и высморкавшись, — когда я ему рассказал про деревянный циркуль Анны Драги, я прочитал на его лице явную радость. Интересно, чему он обрадовался?
— М-да… М-да… — только и сказал майор.
— Кроме того, весьма любопытно отметить, что старшина, прогуливаясь со мной, у некоторых дворов замедлял шаг. То прикидывался, что закуривает сигарету, то зашнуровывал ботинок, хотя этого и не требовалось. И все время молчал. Я тоже молчал и — что еще делать? — заглядывал во дворы, здоровался с хозяевами, я ведь приехал из самой столицы, и мне непременно положено быть вежливым. В одних дворах играли в карты, в других — просто лясы точили. У меня было такое впечатление, Дед, что старшина дал мне возможность смотреть и мотать на ус, но на сей раз я оставляю выводы на твое усмотрение, чтобы ты не говорил, что я строю из себя умника, хотя мне не составляет труда заметить, что слишком уж носился Урдэряну со своей уборочной кампанией, раз люди проводят эту кампанию дома, возле женских юбок… Вот и все, пожалуй, кроме одной личной детали. Распрощавшись со старшиной, я на обратном пути — дело было к вечеру, и меня никто не видел — сорвал с клумбы у Памятника героям несколько белых маргариток; ты знаешь, я всем цветам предпочитаю маргаритки. Цветы я отнес Юстине. Она так вспыхнула от радости, что я почувствовал себя господом богом. В глубине души я сказал себе, что заслужил несколько дней отпуска в Сэлчиоаре. Я холостяк, а она одинокая женщина.
— Она не такая одинокая, дорогой мой. — И Дед, довольный, что Панаитеску кончил, в свою очередь начал рассказывать, как провел день. Шофера даже пот прошиб, когда он узнал все новости.
— Шеф, я думаю, дня через два мы здесь все закончим, хотя, признаться, мне жаль — тут такой воздух, такая природа, и вообще, здешний климат на меня благотворно действует. Я только сегодня это понял. Помнишь, я уехал из Бухареста с носом, распухшим, как голубец, а сейчас я спокойно дышу и по ночам не просыпаюсь от собственного храпа.
— Все не так просто, дорогой мой. — И Дед поделился с шофером своими сомнениями.
— Шеф, ну зачем немой врать, не понимаю?
— Тогда почему она «молчала» до сих пор?
— Действительно, — сказал Панаитеску и почесал в затылке.
Они помолчали.
— А мы не будем ужинать, дорогой Панаитеску? — спросил Дед, и шофер с удивительным проворством подошел к корзине, стоящей в холодке у окна, и стал доставать оттуда всякую снедь.
— От Юстины, да?
— Шеф, если бы я знал, кто ее отец… ей-богу, я бы отказался. Увы!.. Наверное, свой отпуск я не проведу здесь.
— Не будем преувеличивать, дорогой мой, не будем преувеличивать. Но я надеюсь, что ты найдешь способ расплатиться с этой женщиной, которая, как я вижу, превосходно готовит, — сказал Дед, нюхая папару[4] с поджаристой корочкой.
— Я хотел ей заплатить, как положено. Ты знаешь, я не скуплюсь, я не скряга, особенно с женщинами, но она отказалась наотрез. Дескать, никто за всю ее жизнь не дарил ей цветы, и для нее эти три маргаритки дороже сталей… Дед, ведь женщины сам знаешь какие! Хотя у тебя опыта по этой части — ни на грош. Если б она взяла у меня деньги, отношения приобрели бы официальный характер, а я этого не хотел…
— В таком случае, дорогой мой, мы заплатим ей перед отъездом.
— Теперь, после всего, что ты рассказал про ее отца, я не знаю, Дед, переступлю ли я порог ее дома?
— А почему бы и нет? Будет весьма печально, если и ты будешь избегать Юстину, как другие — ее отца. Человек, отбывший наказание, — это человек.
— Оставь меня с твоими теориями, шеф, теории звучат красиво, только люди не живут по ним…
— Тогда, дорогой мой, согласно твоей практике, я думаю, тебе противопоказано угощаться этой снедью. Согласно же моим теориям, я могу спокойно есть и оценить по достоинству эти кулинарные шедевры, — сказал Дед, деликатно надкусывая соленый помидор.
Панаитеску насупился.
Дед не шутил, он говорил вполне серьезно, и шоферу пришлось смотреть на еду и глотать слюнки.