— Ну, Форцате в Форцате, где ему быть, не в городе же, — и с ловкостью, которую было трудно предположить у человека его возраста, поднялся по ступенькам в правление.
— Я как раз туда иду, товарищи, могу показать… — раздался в дверях голос.
Майор обернулся и увидел человека, на которого вчера вечером указала ему глухонемая.
Дед вздрогнул, хотя это и не отразилось на выражении его лица. Однако Панаитеску, знающий своего шефа, понял по его слегка сжатым челюстям, что этот незнакомец известен Деду.
— Корбей, Иоан Корбей, — представился человек и, видя, что майор не сразу ответил на его предложение проводить их до Форцате, повторил: — А теперь, если хотите…
— Я буду очень вам признателен, вернее, мы оба будем вам признательны, — ответил Дед.
Сунув руки в карманы серого домотканого, как отметил майор, пиджака, Корбей вышел через задний двор.
Позади правления кооператива тянулась дорога, перерезавшая поля по диагонали, и Корбей, подождав, пока Дед и Папаптеску догнали его, закрыл плетеную калитку и показал головой в сторону единственной ивы, виднеющейся па горизонте.
— В той стороне Форцате, — сказал он. — Там у нас посеяно несколько гектаров поздней кукурузы, остальное — заливной луг. Если хотите нам помочь, с радостью примем в артель, — добавил Корбей как бы в шутку, но не спуская глаз с треугольника, который Дед неумело держал под мышкой.
— Вы приехали из-за той девушки, так ведь? Да что спрашивать, все село говорит… — сказал Корбей, и его мягкий баритон, его непринужденность и уверенность, с какой он вел речь, заставили Деда засомневаться в справедливости того, что сообщила глухонемая.
— А что именно говорят, товарищ Корбей? — спросил Дед, намеренно замедляя шаг, чтоб посмотреть, заметит ли это его спутник.
Корбей шел дальше и только погодя почувствовал, что на пыльной дороге он один, а те двое отстали.
— Извините, что тороплюсь, я ведь бригадир, и у нас плохо с уборкой… Значит, вы спросили меня, что я знаю… Да я знаю, что знает и село, или, может, чуток поболе.
Так уж водится — если умирает человек, жизнь идет дальше, нет у нас времени для мертвых, нет времени даже для самих себя. Я знал ее, товарищ майор, она работала у меня в бригаде. И в день смерти я ее видел. Я шел из соседней деревни, возле Муреша есть дорога, по-над виноградниками, так мы говорим. Анна была на склоне холма, загорала, хотя солнце уже садилось. Увидев меня, она поднялась, пошла к берегу. Я шел своей дорогой. Только когда я дошел до вершины, я обернулся назад, таковы все мужчины, глаза завидущие. Ее не было. Я думал, она спряталась за уступ. Я ушел. На третий день я услыхал, что она утонула.
— Значит, ты был последним человеком, который видел ее в живых, — сказал Дед, удивленный рассказом Корбея, особенно тем, что человек говорил об этом спокойно, как о незначительном факте.
— Не знаю, последним или нет, но видеть я ее видел, — сказал отчетливо бригадир, на ходу вытащил пачку сигарет «Мэрэшешть» и закурил.
— Я не обнаружил ни одного упоминания об этом в деле Анны Драги, товарищ Корбей.
— Это и неудивительно. Если бы меня спросили, я бы сказал, — заметил он и улыбнулся, показав шрам на правой щеке, который тянулся до самого подбородка. — Я видел, как вы вчера разговаривали с Крэчуном, очень бы мне хотелось быть за дверью, послушать, что тот плетет, черт его подери, вражья душа. Всю деревню затопил клеветой на меня. Голову даю на отсечение, что он рассказывал вам, будто я погубил его жену, тогда, давно, когда был слугой у них. Конечно, рассказывал, я сразу понял это по тому, как вы посмотрели на меня, когда я подошел, правда ведь? — допрашивал он Деда, и майор с трудом скрыл удивление. То ли Корбей был действительно не виноват, и тогда его уверенность и спокойствие исходили из этой невиновности, то ли Корбей был наделен исключительным самообладанием. Только самые закоренелые преступники способны на такое хладнокровие. Дед за свою жизнь имел дело с разными людьми, и интуиция ему подсказывала, что этот человек не был убийцей. Видно, глухонемую кто-то подговорил, чтобы отомстить бригадиру за какую-то старую обиду.
— Значит, правда, — продолжал Корбей, — иначе бы вы не промолчали.
— Я не обязан, товарищ Корбей, делиться своими соображениями, которые касаются расследования, — сказал Дед, чуть раздраженный настойчивостью бригадира.
Да, верно вы говорите, только мне не все равно, что про меня в селе судачат. Я надрываюсь целый день в поле, а он глотает землю, выплевывает ее и лепит свой старый дом, плетет паутину, паук…