— Да, товарищ офицер, он велел молчать, сказал, что иначе мне несдобровать, ведь не признают же они правоту дочери бывшего заключенного, не осудят Корбея, который большой человек в кооперативе.
— Спасибо за все, что вы мне сообщили, — сказал Дед и, услышав издалека мотор «бьюика», встал. Юстина проводила его до калитки.
— Товарищ офицер, вы думаете, таки Корбей ее убил?
— А вы что думаете? — спросил ее в свою очередь Дед.
— Товарищ офицер, что он снасильничал, в это я верю, но… но… что я скажу? Бешеного мужика хоть вяжи! Но меня-то вы не накажете, я ведь…
Дед не ответил. По его знаку Панаитеску остановил машину, и из нее вышли судебный врач и прокурор, как они представились, и еще один человек средних лет, который вместо того, чтобы представиться, сразу же взял Деда за локоть и отвел в сторону.
— Спасибо вам, товарищ майор, за огромную помощь, которую вы нам оказали. Поразительно, что такой надежный человек, как председатель Урдэряну, мог на такое пойти. Конечно, и на нас лежит ответственность, мы вовремя не проконтролировали, не были требовательными, нам недоставало вашей интуиции, но, товарищ майор, не у всех есть опыт подобного рода и такая наблюдательность. Кстати, речь действительно идет о преступлении? — спросил незнакомец, а Дед вместо ответа задал ему вопрос:
— Вы приехали в село из-за истории с землей?
— Да, сегодня после обеда мы созовем общее собрание, чтобы все поставить на свои места.
— Собрание-то собранием… А человек убит.
— Это разные вещи. Моя задача — заниматься землей, ваша — преступником, если действительно речь идет об этом. Я желаю вам успеха, — сказал незнакомец и, не протянув руки Деду, удалился, помахивая портфелем.
— Кто этот друг, Панаитеску? — спросил Дед, указывая на человека, направившегося широким шагом к правлению кооператива.
— Он спустил баллон километрах в двадцати отсюда, попросил нас подвезти его. Я быстро сориентировался, решил, что негоже ему отказывать. Всю дорогу он молчал, так что я понятия не имею, кто он, как он понятия не имел, кто мы. Или он прикинулся дурачком, потому что в машине говорилось только об Анне Драге.
— Дед, я счастлив с тобой познакомиться, — обратился прокурор к майору. — Медицинская экспертиза ввела нас в заблуждение. В данном случае преступник налицо, — сказал прокурор, показывая на молодого врача, который был явно не в своей тарелке.
— Нет, товарищ прокурор, я бы не сказал, что в экспертизе были пробелы… Меня озадачила, однако, одна деталь. Озадачила, как только я увидел в Бухаресте фотографию. Хочу проверить, в какой мере верны мои предположения.
Дед вынул из портфеля фотографию Анны Драги, сделанную в тот день, когда воды Муреша выбросили труп на берег. Сфотографирован он был со спины, на теле девушки было видно много отметин, и Дед поднес палец к одной из них.
— Вот это меня интересует, — сказал он.
— Царапины от коряг, — сказал врач, и лицо его осветилось, когда он понял, что, в сущности, речь шла просто об одной детали, а не об ошибке в экспертизе, как он боялся.
— Пошли, товарищи, — сказал Дед и, увидев старшину и сержанта, спускающихся по улице, сделал им знак идти с ними.
— Дорогой коллега, поезжай один вперед, все равно мы все не поместимся, — сказал Дед, и шофер, счастливый, что не надо нагружать машину шестью пассажирами, сел поспешно за руль и сорвался с места со скоростью по крайней мере пятнадцать километров в час.
— Я послал за могильщиками, товарищ майор, поэтому зашел на пост, — сказал подошедший Амарией.
Прокурор и врач громко обсуждали случаи с утопленниками в Муреше, каждое лето в реке кто-нибудь погибал, утверждали они, и эксперты обязаны были приезжать, исследовать, а порой и производить вскрытие в весьма и весьма неподходящих условиях.
— Все данные и в этом случае свидетельствовали об очередной жертве реки, — сказал молодой врач довольно уверенно. — Не было мотива думать иначе, а без мотива, вы действительно думаете, что он был? — спросил врач, поправляя растрепавшиеся от ветра волосы над широким белым лбом.
— Один-единственный, доктор: правда!
— Правда… — повторил врач. Это слишком широкое понятие его не убеждало. Без конкретного истолкования оно не могло быть признано побудительным мотивом к действию.
По громкоговорителю, установленному на одном из телеграфных столбов, голос диктора сообщал спокойно и строго об общем собрании, на которое приглашались все члены кооператива. На повестке дня — проблемы производства, добавил диктор, потом шмыгнул носом в микрофон — звук был похож на приглушенный всхлип трубы. Через несколько секунд зазвучала народная музыка, но заигранная, вероятно, пластинка возвращала иглу на одну и ту же борозду, и бесконечно повторялись, как молитва, одни и те же хрипловатые слова:
На просторе праздничных полей Больше лошадиных сил, чем лошадей…