— Еще бы! Что ты узнал?
— Что к этому делу имеет отношение не Милуцэ Паскару, а его сын — Тудорел Паскару. Что тебя еще интересует?
Я наблюдаю за ним краем глаза сквозь табачный дым. Хорош гусь! Он что, по моему лицу не видит, что я сгораю от нетерпения?!
— Валяй дальше! — тороплю я его.
— Речь идет о группе фарцовщиков. Спекуляция иностранной валютой.
— Доллары? Марки?
— Вот, вот! Они орудуют у центральных гостиниц — «Интерконтиненталь», «Лидо»… Нащупаны их связи с контрабандистами по ту сторону границы.
— В чем именно замешан Тудорел Паскару?
— Пока не выяснено. Против него нет до сих пор улик. Потому-то он пока и на свободе.
— А в чем подозревается?
— В чем? В том, что именно он у них самый главный!
— Брось!.. И ничего конкретного против него не обнаружено?! — выхожу я из себя, будто только это обстоятельство и мешает мне распутать все узелки в деле о самоубийстве на улице Икоаней. — Что значит нет улик?!
Но мое возмущение не находит отклика у Поварэ. Он тут же ставит меня па место, напомнив о нашем с ним телефонном разговоре:
— Ты о чем меня просил? Чтобы я узнал, не занимаются ли в соседнем отделе делом какого-то Франчиска Мэгуряну и не замешан ли в нем твой Милуцэ Паскару. У меня и своих забот по горло!
Только не хватает, чтобы я сгоряча еще и с лучшим другом поссорился. Едва я собрался с духом, чтобы извиниться перед ним, как звонок телефона пресек мои благородные побуждения.
— Капитан Роман? — слышу я голос в трубке.
Сразу узнаю в нем металлические нотки, характерные для прокурора Бериндея.
— Именно с ним вы имеете честь беседовать! — внезапно улучшается мое настроение.
— Как хорошо, что я вас застал на месте! — В голосе его звенит неподдельное счастье. — Слушайте, капитан, спускайтесь вниз, я сейчас заеду за вами на машине.
— Сбавьте темп, старина, у меня и так голова кругом идет.
— Мне только что позвонили с улицы Икоаней и сообщили, что печать с двери квартиры Лукача сорвана и в помещение кто-то входил! Вы слышите меня?
Слышать-то я его слышу, но эта новость никак не укладывается у меня в голове. Я гляжу на Поварэ, и только слепой не прочел бы в моих глазах смятения: вот они, настоящие-то события, начинаются!
— Вы что, онемели, капитан? Что с вами? — выводит меня из шока голос прокурора.
— Все понял. Спускаюсь!
— Через десять минут я у вас, — заключаем прокурор и кладет трубку.
Частые гудочки — «занято, занято, занято…». Я сообщаю Поварэ свежую новость.
— Я тебе говорил, что это совсем не простой случай! — делает свое очередное открытие Поварэ.
— Я пошел… Вот еще о чем я тебя попрошу…
— Не стесняйся, — великодушничает Поварэ.
— Пока я буду в бегах, загляни опять в отдел борьбы со спекуляцией и узнай поподробнее все, что у них есть насчет Тудорела Паскару и особенно насчет его отца, Милуцэ: зачем они его вызывали? Чего от него добивались?.. Ясно?
Последний вопрос совершенно излишен, поскольку на всем белом свете нет такой проблемы, которая не была бы ясна как день для капитана Поварэ. Я пожимаю ему руку и выбегаю стремглав из кабинета.
Мне не пришлось долго ждать прокурора Бериндея. Я еще издали увидел, как его серый «трабант» едва тащится вдоль улицы Доброджяну-Геря. Я пошел ему па-встречу. Он увидел меня, притормозил, распахнул дверь.
— Битте! — торжественно приглашает он меня.
— К черту церемонии! — захлопываю я в сердцах дверку. — Лучше расскажите, что там стряслось!
Но он помалкивает — движение на этом перекрестке большое, того гляди, кто-то в тебя врежется. Лишь прорвавшись сквозь пробку, он сообщает мне:
— Ничего особенного произойти и не могло, капитан. Что-то около четырнадцати часов Лукреция Будеску, с которой приключился еще один обморок, очнувшись, вспомнила о нас с вами и, подумав, что мы все еще в мансарде, поднялась наверх. Дверь была полуоткрыта, она вошла… и тут кто-то, подкравшись к ней сзади, ударил ее чем-то по голове, и она опять потеряла сознание… Придя в себя, она кинулась к соседям, они позвонили в милицию, а те — мне. Вот и все. Или вам этого мало?
Я слушаю его со все возрастающим возбуждением, что вообще-то мне несвойственно. Обычно я сохраняю спокойствие в любых обстоятельствах, я воспитал в себе эту способность еще со времен учебы в офицерском училище. А уж потом, вместе с приобретением опыта, я выработал в себе ту степень уравновешенности и беспристрастности, без которых не обойтись следственному работнику и которые определяют самую суть его работы. Но сейчас испытываемое мной внутреннее напряжение говорило о том, что моя хваленая уравновешенность дала трещину.