Я молча спускаюсь с табурета и прошу прокурора повторить мои действия. Он недоуменно меряет меня взглядом с головы до ног, будто удостоверяясь, не сошел ли я с ума, но послушно влезает на табурет. Он чуть повыше меня ростом, и ему даже не нужно тянуться на цыпочках.
— Видите?
— Что именно я должен видеть?
— В желобе, не на дереве же во дворе!
Рядом со мною мается Лукреция Будеску, она вся скрючилась, пытаясь унять нервный озноб.
— Вижу… Коробка.
— Что за коробка?
— Металлическая… Шприц! — догадывается прокурор, не сводя глаз с водостока. — Невероятно!
Лукреция Будеску внезапно издает громкий стон.
— Что с вами? Вам худо?
— Меня сейчас вырвет!.. — едва успевает произнести она и бросается к выходу.
Прокурор сошел с табурета, и оба мы, не сговариваясь, смотрим в сторону двери. Впрочем, это скорее из чувства вины — уж слишком непосильную ношу мы взвалили на плечи этой больной женщины…
— Странное существо! — бормочет ей вслед Бериндей, удивленный неожиданной ее реакцией.
— Ну а теперь что вы скажете?
— Никаких сомнений — коробка была выброшена из окна мансарды!
Я смеюсь, довольный своей находкой.
— Никаких сомнений также, что неизвестный, проникший на чердак, сделал это для того, чтобы забрать отсюда коробку, но кто-то ему помешал это сделать, и тогда он выбросил ее второпях туда, где бы мы, по его мнению, не мог ли ее обнаружить.
— Но в обоих случаях, — высказываю я предположение, — это был не чужой, а человек, хорошо знакомый с мансардой Лукача.
Я снова взбираюсь на табурет, охватываю глазами ширину окошка и сообщаю прокурору свое намерение:
— Собственно, при моей комплекции я вполне могу в него пролезть…
Прокурора это приводит в ужас:
— Вы что, в своем уме?!
Я только усмехаюсь в ответ. У меня есть все основания веселиться: внутренний голос внушает мне безо всяких колебаний, что именно в этой металлической коробке и находится ключ к разгадке всего дела.
— Меня разбирает любопытство… Можете вы себе это представить, товарищ прокурор? Я убежден, что мы нашли именно тот самый шприц, над исчезновением которого ломали себе голову. Да и вообще — отчего бы мне не полезть на крышу?!
Но прокурора мое желание шокирует, и он прибегает к самому, на его взгляд, неотразимому контраргументу:
— Вас увидят с улицы, из соседних дворов!
Впрочем, я уже раздумал лезть на крышу. Тут не обойтись без Григораша — на коробке наверняка остались от-печатки чьих-то пальцев. Я делюсь этим соображением с прокурором.
— Я сбегаю к автомату и позвоню Григорашу, — заключаю я.
— Возвращайтесь поскорее. Мне тут одному как-то очень уж неуютно на этом чердаке… — не то в шутку, не то всерьез признается прокурор.
Я спускаюсь бегом по лестнице. Останавливаюсь на миг у двери комнаты Лукреции Будеску, слышу оттуда ее плач — она всхлипывает совсем как ребенок… Я не нахожу в этом ничего удивительного. «Странное существо», — сказал о ней прокурор. Но отчего?.. Только лишь по той причине, что она — старая дева, безнадежно влюбленная в покойного Кристиана Лукача?.. Впрочем, эти слезы просто-напросто естественное следствие страха и недавнего обморока.
Напротив ворот я замечаю маленькое кафе с телефоном-автоматом. Прежде чем уступить мне, телефон нагло заглатывает три монеты. Григораш, по счастью, оказывается на месте и без долгих слов соглашается прибыть через десять минут на «место происшествия».
Я знаю, что ему можно довериться абсолютно во всем. Особенно его профессиональной тщательности. Впрочем, и сам великий Шерлок Холмс не мог бы довести до конца ни одного из своих расследований, не будь у него под рукой лаборатории и, главное, верного и преданного друга, доктора Ватсона.
У меня тоже в этом смысле серое вещество вполне на уровне, не будем прибедняться, но без помощи Григораша мне никак не обойтись. Это как в футболе — для того, чтобы забить гол, я должен получить точный пас от своего партнера. Забиваю мяч в ворота я, это мне аплодируют трибуны, но заслуга тут не только моя, а в равной степени и того, кто вывел меня на ударную позицию. Впрочем, это сравнение — как, собственно, и всякое другое — весьма относительно. Во-первых, у нас в угрозыске никому и в голову не придет тебе аплодировать, в нашей конторе это такая же редкость, как снег в июле. В этом смысле у нашего полковника даже принцип выработан: «За что тебя, старина, хвалить? За то, что ты вывел на чистую воду преступника? Так ведь это твое ремесло! За это тебе и платят деньги. Ведь никто же не аплодирует токарю высшего разряда за то, что он обработал деталь с величайшей точностью?!»