Я бросаю взгляд на мать Петронелы — ей все с большим трудом достается участие в «эпилоге» нашего спектакля. Но я ничем не могу ей помочь. Не я ее приглашал, она сама напросилась. Если бы она знала, что еще ее ждет…
— Давайте опять послушаем Кристиана Лукача. На этот раз речь пойдет о другом.
Я прокручиваю пленку до следующей отметки, которую сделал заранее. Затем включаю звук. И вновь в тишине раздается голос Кристиана Лукача:
«…поверить подлецу! Это парадоксально, но мой двоюродный брат, подлец из подлецов, сразу раскусил Валериана… Рыбак рыбака видит издалека. Тудорел хотел мне открыть глаза, а я ему не верил. Я даже чуть не ударил его, когда он сказал мне в первый раз: «Смотри в оба, для этого твоего Валериана нет ничего святого! Можешь плюнуть мне в глаза, если в один прекрасный день он не уведет у тебя Петронелу!» Как он это учуял с самого — начала? Мне на это понадобилось четыре долгих года… Я любил Валериана, я просто боготворил его! Я считал его образцом благородства… И очень может быть, что я бы так и не разглядел его подлинного лица или же разглядел его слишком поздно, если бы не та женщина… Женщина с ребенком на руках и с лицом пречистой девы, которая ждала меня у собора святого Иосифа. Мы присели на скамейку, и она сказала, глотая слезы: «Он украл у тебя любимую? Вошел в твой дом и украл, не так ли?..» Отчаяние или жажда возмездия подчас толкают человека к труднообъяснимым поступкам. Я никогда прежде не видел эту женщину, и все же она позвонила мне, захотела встретиться и попросила, чтобы я ее выслушал… Она была одной из жертв Валериана. И ребенок у нее на руках был ребенком Валериана. Грустная, пошлая история… Как и все, что он делал в своей жизни. Зачем ему нужна была Петронела, зачем он отнял ее у меня?! Я мучаюсь, но не нахожу ответа. И лишь подлец Тудорел сразу его нашел: «Братеша интересует не Петронела, а ее отец. Неужели ты не понимаешь, что при таком тесте можно далеко шагнуть? Особенно если ты не совсем уж бездарен…»
Я вновь останавливаю магнитофон. И вновь воцаряется в кабинете тяжкая, давящая тишина. Но я не тороплюсь ее нарушить.
— Мы пропустим некоторые частности, — говорю я, — и перейдем к главному» Послушайте! — Я опять прокручиваю ленту до следующей отметки.
«…я не упрекаю Валериана в том, что он заставил меня работать с ним, — мне нужно было набраться опыта. Но он это сделал лишь для того, чтобы использовать меня. Просто у него два лица, две ипостаси: он вовлек меня в эту работу, но и выжал из меня все, чего ему самому не хватало. Хотя я многому у него и научился. Это в какой-то степени оправдывает его. Одного только я не могу ему простить: ведь это я первый поделился с ним, как со своим учителем, главной моей мечтой — оформить спектакль «Северный ветер». Он заставил меня рассказать ему мой замысел во всех подробностях, до самой малой детали. Он слушал меня с таким вниманием, что мне показалось, он гордится мной, и я его опять любил так же пылко, как любил на первом курсе. Но вот пришел тот день, когда… Страшный день! С самым естественным и невинным видом он сообщил мне, что ему поручено оформить в Национальном театре именно «Северный ветер»! Он говорил со мной так, словно никогда между нами и речи не было о моем собственном замысле, о моих идеях, решениях… Он теперь говорил о них как о своих собственных!
Я знаю: я не боец. Я могу бороться только с красками, с холстом. Мой двоюродный брат нашелся бы, что ему ответить. Я же просто был подавлен, обезоружен беззастенчивостью моего учителя! И чтобы хоть не окончательно, не навеки отступиться от своего замысла, я принял предложение Валериана осуществлять его вместе с ним…»
Я вновь перематываю пленку, перескакивая через детали, не имеющие, на мой взгляд, особого значения. Присутствующие напряженно следят за каждым моим движением. Я не жесток. Я вообще ненавижу жестокость. Но сейчас я со странным удовлетворением наблюдаю, как повергает их всех в ужас запись исповеди Кристиана Лукача. И мне приходит в голову успокоительная мысль, что теперь-то я уже недалек от того, чтобы восстановить с полнейшей достоверностью истинные обстоятельства смерти Кристиана Лукача.
«…но его подлость, как и бездушие Петронелы, я обнаружил много позднее… Я и сам не знаю, что подтолкнуло меня тогда к этому! Может быть, я просто вспомнил в тот миг женщину с ребенком на руках… с ребенком Валериана, которого тот отказался признать!.. Я вдруг стал угрожать Валериану — дело происходило у меня дома, — что обо всем расскажу в партийном бюро института и потребую публичного разбора этого дела… Я не мстителен, но, когда я увидел, что мои угрозы испугали его, что он, ко всему прочему, еще и трус, я почувствовал злое удовлетворение. Само собой, в начале нашей ссоры он держался твердо, давил на меня своей самоуверенностью, сказал, что я волен делать все, что захочу, и жаловаться куда угодно, но чтобы я при этом не забывал, что имею дело не с кем иным, как с самим Валерианом Братешем… И побледнел он лишь тогда, когда я рассказал ему о моей встрече с той молодой женщиной с ребенком. Тут он и выдал себя — трус! Обыкновеннейший трус. Понемногу паша ссора стала похожей на игру кошки с мышью. Он испугался того, что я собираюсь сделать, и всячески старался меня задобрить. Он даже предложил мне третью часть гонорара за оформление «Северного ветра». Но я отказался и поставил ему условие, единственной целью которого было еще больше его напугать: я не хочу никаких денег и требую лишь одного — чтобы он признал публично, в какой-нибудь газете, кому на самом деле принадлежит по праву замысел и разработка оформления «Северного ветра». Это единственное мое условие. Иначе я обращусь в партбюро… Он завопил, что я хочу его погубить, что на самом деле я мщу ему не за спектакль, а за Петронелу.