Это неправда, я не хотел его губить. Честно говоря, я вообще не знал, чего хочу… Я просто хотел, чтобы он вывалялся в собственном страхе как в грязи…»
Я выключаю магнитофон. Трое сидящих против меня уставили глаза в землю, не смеют их поднять. Что ж, я не тороплю их.
Я оглядываюсь через плечо и вижу растерянные глаза моей невесты. Я улыбаюсь, встретившись с ней взглядом. Она смущенно отвечает мне тем же. Я смотрю на мать Петронелы — понимает ли она всю неизбежность того, что сейчас происходит у нее на глазах?
— Вы знали о связи Валериана Братеша с этой женщиной? — спрашиваю я Петронелу.
— Нет! — едва слышно шепчет она, не глядя на меня.
— Знали ли вы об этой истории с оформлением «Северного ветра»?
— Нет! Я знала, что существует какое-то непонимание между Валерианом и Кристи, но не думала, что это так серьезно. Мне было лишь известно, что Кристи отказался от предложенных ему денег.
Я не свожу глаз с Валериана Братеша — он по-прежнему держится с достоинством, но самоуверенности в нем поубавилось. Он догадывается, что следующий вопрос будет обращен к нему, и ждет его с напряжением.
— Вы продолжаете настаивать на том, что показали прежде?
— Да, — отвечает он сразу, — потому что эта магнитофонная запись лишь подтверждает, что вовсе не уход Петронелы и не конфликт со мною — даже так, как его представил здесь мой ученик…
— Бывший ваш ученик! — уточняю я.
— …с явными преувеличениями… Не это послужило поводом для его решения покончить с собой.
— Почему вы думаете, что он преувеличивал значение этого конфликта?
— Потому что в итоге он согласился взять сберегательную книжку с вкладом на эту сумму…
Он лжет. Но пока я не должен отвлекаться от заранее намеченного хода следствия. Я оборачиваюсь к прокурору, чтобы привлечь его внимание к тому, что собираюсь сделать следующий шаг к цели, а стало быть, уже близок момент, когда ему придется достать из кармана ручку и выписать ордер на арест. Я отодвигаю в сторону магнитофон, и это дает возможность троим подследственным хоть на миг вздохнуть с облегчением в надежде, что опасность, угрожающая им, отступила.
— Итак, как следует из всего услышанного здесь, — продолжаю я очную ставку, — Кристиан Лукач покончил с собою не из-за Петронелы Ставру и не из-за своего конфликта с Валерианом Братешем. Кристиан Лукач вообще не покончил с собою, а был убит. Да, гражданка Ставру, да, гражданин Братеш, Кристиан Лукач был убит.
А смотрю я при этом, не отрываясь, на Тудорела Пас-кару. Он откидывается в ужасе на спинку стула, и лицо его прямо на глазах становится мертвенно-бледным. Следуя избранной тактике, я с ходу загоняю его в угол:
— С какой целью вы угрожали смертью своему двоюродному брату?
Магнитофон! Как мне помог довести дело до конца этот магнитофон! Паскару не может знать, какие еще тайны известны магнитной пленке. Подумать только! Он же сам достал своему двоюродному брату эту адскую, как теперь выясняется, машину!
— Но вы ведь не думаете, что это я… Господи боже мой! — вырывается у него крик отчаяния.
— Отвечайте на вопрос! — перебиваю я его. — Угрожали вы ему или нет?
— Да… но это была всего лишь шутка!
— Но ваша ссора с ним сама по себе была очень серьезной, так?
— Да… — вынужден признать Виски. — Он никак не хотел согласиться с мыслью, что я окажусь по завещанию владельцем всех этих художественных ценностей. Он боялся, что я пущу их по ветру. Он хотел с помощью каких-то дальних родственников обжаловать завещание через суд… Я вышел из себя и крикнул ему, что, если он сделает это, я его убью!