— Ты меня ударил ногой, Ромусь.
Он сонно усмехнулся, но глаза его были неподвижны.
— Я? Вас?
— Да, когда наводнение было.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Возле пустого дома. Ты бил ногами меня и Шафира.
Одной рукой Ромусь катал по столу темный катышек хлеба.
— Шафир уже десять дней лежит, — сказал он. — Очень тяжело болен.
— Ромусь, у меня голова идет кругом. Что ты говоришь?
— Я говорю, что Шафир не выходит из дому. Его дела плохи.
Я тер рукой онемевший лоб, мне обязательно нужно было вспомнить, как все было.
— Надо к нему зайти, понимаешь, Ромусь. Мне необходимо ему кое-что сказать.
— Вы туда не ходите. Теперь нельзя.
Пани Мальвина заерзала на табурете.
— Ах боже, какая тишина, даже противно. Мужчины, а мужчины, спойте или скажите что-нибудь веселое. Сегодня такой счастливый день.
Мы сидели не двигаясь, в закопченном свете маленькой лампочки. Ветер метался за стеной и время от времени швырял в открытую дверь горсть размокших листьев. У Ильдефонса Корсака, укрытого спецовкой путевого мастера, громко урчало в животе.
Сержант Глувко собрался с духом и через силу встал.
— Мерси, — сказал он. — Даже страшно домой возвращаться. Эх, жизнь, жизнь.
Он нерешительно постоял, словно ожидая нашего вмешательства, а потом нетвердым шагом направился к двери. После нескольких попыток он в конце концов выбрался в темную, дождливую ночь.
Постепенно разошлись все, я тоже окунулся в мрак, пронизанный холодом, и пошел по путям.
Вскоре, однако, кто-то меня догнал и некоторое время шел рядом молча.
— Ромусь? — спросил я.
— Нет, это я, партизан. Можно мне с вами?
— Пожалуйста. Жуткая ночь. Сола снова разольется.
— Угу, — пробормотал он, явно думая о другом.
Мы долго шагали, пряча лицо от ветра, который больно сек ледяным дождем. Наконец уже у самого городка партизан неожиданно остановился.
— У меня к вам вопрос, — сказал он.
— Слушаю.
Я чувствовал, что он колеблется и раздумывает, как бы получше выразить свою мысль. Дождь нагло бубнил по нашим открытым головам. Холодные струйки стекали по волосам за воротник.
— Вы верите, что я еврей?
Я двинулся вперед. Он шел за мною точно по моим следам и ждал ответа. Я свернул влево, на дорогу, которая вела к дому.
— Ответьте, пожалуйста, — тихо сказал он.
Я остановился — он был на расстоянии полушага от меня.
Он стоял, ожидая, что я ему скажу. Где-то наверху, за монастырем, величественно шумел лес. Внезапно хлынувший ливень разъединил нас. Партизан отвернулся и ушел в ночь своей дорогой.
— Юстина, — позвал я негромко.
Здесь все еще капала вода с растрескавшегося потолка. Какая-то голая ветка застряла в щели между досками. Меня пугал этот полумрак, этот зловещий скрип пустого дома.
— Юстина? — спросил я через силу.
— Да, я здесь, — ответила она.
Я с трудом разглядел нечеткий силуэт посредине огромной комнаты. Юстина стояла, опустив голову, а левую ногу выдвинула вперед, словно в ожидании первого такта музыки.
Я подошел к ней, тяжело дыша.
— Всю дорогу я бежал. Я очень спешил. Я видел дурной сон.
— Вы спите днем?
— Ночью мне не спится, и после обеда я всегда сонный, до смерти хочется спать.
— Самые удивительные сны снятся в такое время.
— Мне снился дурной сон. Я видел вас.
— Я была нездорова. Простудилась.
— Вы ночью выходили на улицу?
— Из-за вас.
— Из-за меня?
— Все из-за вас.
Она подняла голову, и я заметил в ее лице странные перемены. Я старался понять, что произошло, но она опередила меня:
— Я здорово подкрасилась, верно я говорю?
На ней был свитер на застежке и зеленая домотканая юбка. Я понял, почему она так оделась, угадал ее расчет.
— Пойдем? — спросила она.
— Да. Я больше не люблю этот дом.
Я раздвинул скользкие доски, мы вышли на крыльцо, заросшее мхом. Дым, пахнущий пастушьей нищетой, листьями и травами, стлался по долине, затихшей в эти ранние осенние сумерки. Сад стоял неподвижно, в больших лужах.
— Страшный день для людей с больным сердцем, — прошептала она. — Они молятся, чтобы пережить ночь.
Мы двинулись по дорожке, усыпанной листьями.
— Я совсем вас не знаю.
— Вот видите. А это хорошо или плохо?