— Не берусь судить.
— Я тоже о вас ничего не знаю. А я ужасно любопытная. Ведь вы были одной ногой на том свете.
— Вас действительно это интересует?
Она испуганно посмотрела на меня и по своей привычке стала качать головой.
— Нет, нет. У меня просто с языка сорвалось.
Я взял ее под руку и хотел повести вправо, к железной дороге, подальше от их дома. Но она отстранила мою руку.
— Не надо, — сказала она.
И мы пошли по краю холма, а под нами, в двух шагах, был их дом, опутанный черными нитями дикого винограда. В одном из окошек уже загорелся свет.
— Это почти как обручение…
— Не поняла…
— Я только проснулся и сразу к вам прибежал.
— А что вам снилось?
— Вы и поезд.
— Странно. Ведь здесь нет поездов.
— Но через два дня придет первый…
Мы остановились между редко растущими соснами над песчаным обрывом. Внизу была дорога, которую кто-то когда-то неизвестно зачем прокладывал, был ольшаник, который опустошила осень, были размытые луга и была Сола, извилисто текущая на юг. Я расстелил свой брезентовый плащ. Мы сели под кустом крушины, сверкающим от капель дождя, и, как птицы в гнезде, смотрели оттуда на эту, нашу собственную частичку мира.
— Знаете, я всегда берег свои слова, — я смущенно смотрел в сторону, на широкий разлив реки возле Подъельняков. — Я берег свои слова, как скупец, копил их, как другие копят деньги на черный день.
Я замолчал, а немного погодя заговорила Юстина:
— Здесь как-то странно пахнет.
— Чебрец. После дождя. Видите, что ни скажешь, получается глупо. Мне с вами легче разговаривать по вечерам, когда не спится.
— Я тоже хотела вам сказать что-то важное.
— А теперь уже не скажете?
— Нет. Не нужно.
— А это хорошо или плохо?
Она молчала. На том берегу, в Солецком бору, прозвучал далекий выстрел, настолько искаженный расстоянием, что можно было подумать, будто с высоты сорвался в воду камень. Над палатками зажегся первый фонарь.
— Юстина.
Она посмотрела на меня, внимательно разглядывая мое лицо, мой рот, мои виски. В конце концов глаза наши встретились. Ей хотелось что-то сказать; я это чувствовал и догадывался, что молчит она тоже неспроста.
Я бесцеремонно обнял ее, а она сжалась в комок. Я стал целовать ее волосы, затылок, холодную щеку, подбираясь к губам, крепко стиснутым, недружественным, пахнущим ветром. Я не сразу сломал ее холодную сдержанность. Наконец ее губы налились жаром. Теперь мы дышали одним глотком воздуха.
Я расстегнул свитер: ее тело не было телом зрелой женщины, оно напоминало нежную, тонкую весеннюю траву. Юстина пыталась сдержать мои руки, прижимала их локтями к своим хрупким ребрам.
Мы на мгновение разомкнули губы, судорожно ловя воздух, как ныряльщики, которые, собрав последние силы, вырвались из пучины. Она стала пятиться от меня, не поднимаясь с колен. Однако я схватил ее.
— Нет, — забормотала она. — Нет.
— Почему?
— Нет.
— Ты меня не понимаешь, Юстина, я тебе все объясню, — мои зубы стучали о ее зубы.
— Нет.
И в этой душной темноте я снова увидел застывшее, искаженное лицо партизана. Я привлек Юстину к себе, но она оттолкнула меня, я пытался удержать ее, стиснул пальцы на запястьях ее рук, но она уже падала спиной в песчаную пропасть. Испуганные неожиданным падением, мы инстинктивно изо всех сил обхватили друг друга. Так, сцепившись в объятии, мы катились по обрыву, оставляя глубокий след на чистом лесном песке. Я видел попеременно то ее губы со следами губной помады, то низко нависшее мрачное небо. Наконец мы остановились внизу посреди никому не нужной дороги, в кустиках серебристой полыни.
Я смотрел в ее глаза — в них уже не было испуга. Мы сели на размокшие стебли сорняков. Я снова увидел ее такой, как когда-то, знакомой давно, едва ли не с детства, и постоянно завлекающей чем-то в ней неуловимым и непонятным.
— Так уж всегда у нас получается, спешим сломя голову, — сказала она.
— Ты знаешь, что ты мне нравишься?
— Знаю, — сказала она.
— Вижу, что ты в этом уверена. А я тебе?
— Мне? — И она замолчала.
Я протянул руку и стал выбирать из ее волос, тонких, как пух одуванчика, комочки желтого песка. Она заметила на моей шее клочок мха. Мы снимали друг с друга красные сосновые иглы, кусочки шелушащейся коры и какие-то непонятные зернышки. Я улыбнулся, она мне ответила, мы с упрямым вниманием смотрели друг другу в глаза, и была в этом новая близость, незнакомая до сих пор доверчивая интимность.
За рекой, как обычно, заговорил кларнет и пробился сквозь однообразный шум Солы. Я встал с земли и подал Юстине руку. Мы карабкались наверх по тому же самому обрыву, увязая в рыхлом песке. Я втаскивал ее за руку, а она ловила воздух мелкими глотками и на ее лбу блестели капли пота. Я вполз на лесной дерн, колкий, как стерня, перегнулся вниз, подхватил ее за талию и втащил, горячую от усталости, под мокрый куст крушины.