— Банка, из которой выкачан воздух, взрывается с такой же силой, как банка с порохом. Может, отведаете яблочка? Пожалуйста, возьмите себе на дорогу.
Я стоял, не двигаясь, в дверях.
— Вам нужна Юстина? Она ушла в Подъельняки, знаете, там дети, кажется, я вам говорил, в сиротском доме.
— Мне хотелось с вами повидаться перед отъездом. Но теперь я жалею, что пришел.
Он повернулся ко мне, посмотрел куда-то мимо, на сучковатые доски двери.
— Вы приходили ко мне, я помню. Чем же я могу вам помочь? Понимаете, у вас такой вид, что все чувствуют себя обязанными заняться вами, дать вам оценку, поделиться добрым советом, прочесть наставление. Вы, видимо, сами напрашиваетесь, кокетничаете.
Он взял со стола линейку и стал нервно ею хлопать по шву брюк.
— Вы ничего не ищете. Вашими поступками руководит тщеславие, нездоровое честолюбие. Своей судьбе вы придаете особое значение, приукрашиваете ее неповторимым смыслом. Подыскиваете для нее волнующие метафоры. Вы давите фасон перед лицом собственной пустоты. Взвинченный своей немощью, вы пытаетесь из обрывков своего прошлого сшить себе королевскую мантию, чтобы выделяться из толпы.
Солнечный зайчик на столе исчез. Стены потемнели, я больше не видел его лица. Он все быстрее хлопал себя линейкой, и ее стук напоминал биение сердца перепуганного зверька.
— Наврала она ему про Подъельняки, — тихо сказал я себе. — Ждет меня возле железнодорожной ветки.
И мне стало жаль этого сгорбленного человека, старательно сдерживающего свою неприязнь.
Я шагнул вперед и протянул руку.
— Возможно, вы и правы. Если все обстоит, как вы говорите, то я, пожалуй, более заслуживаю сочувствия, чем ничтожнейший из ничтожных.
Он замер, оскорбленный моим смирением, которому он, видимо, не доверял.
— Вы не подадите мне руки?
Он молчал и явно колебался.
— Вы ведь богаче.
Он быстро прикоснулся к моей руке и потом долго вытирал ладонь о брюки.
— Жаль, что нет Юстины. Она вас очень любит.
— Ничего не поделаешь. Может, еще встретимся. Верно я говорю?
Я видел, как внезапно дернулась его щека, обведенная лучиком света.
— Не думайте о ней худо, — тихо сказал он.
— Чужая душа — потемки.
Он не обратил внимания на мои слова.
— Она больная. Нуждается в опеке.
Я пошел к двери из плохо обструганных досок. Над косяком висели серые пучки трав.
— Забудьте обо всем. Это самое лучшее, — сказал он еще, и мне вдруг стало неспокойно. Я посмотрел на него с порога, он стоял, сгорбившись над столом, положив крепко стиснутую в ладони линейку на страницы открытой книги. Я не видел его лица, скрытого в тени, но я догадывался, что углы его губ, слепленные запекшейся пеной, судорожно дергаются, что он изо всех сил стискивает зубы, сдерживая нарастающую дрожь.
Не оглядываясь, я побежал по направлению к железнодорожной ветке. Возле будки путевого мастера стояла небольшая группа людей, но среди них не было Юстины. Я бросил мешок в старую крапиву и сел на него, заслоненный кустом, не сводя глаз с дороги, идущей вдоль рельс. Я ждал Юстину.
Я слушал голоса этой долины. Я различал тихий стон леса, бормотание реки, продирающейся излучинами к городу, я слышал шелест трав, названия которых давно забыл, я слышал шипение ветра и гулкую тишину земли.
У меня дрожали руки, дергались колени, едкий холод заползал под куртку, парализовал мускулы. Дорога передо мной была пустынна, совершенно пустынна, хотя я изо всех сил напрягал зрение. Я смотрел в поголубевшую темноту между двумя полосами леса, расплывшимися, как озера, и ждал, когда оттуда появится девичья фигура.
— Ситуация такова, — вспомнил я выражение Шафира. — Какова ситуация? Что она означает?
Я стиснул пальцами виски, страдая, как оратор, потерявший нить своей речи. Приближалась развязка, а я по-прежнему сидел здесь, в ольховых кустах, все еще полный сомнений и до ужаса одинокий.
— Идет поезд, — сказал кто-то позади меня.
— Откуда ты знаешь?
— Если приложить ухо к рельсам, слышен грохот колес.
— Но ведь ее еще нет.
— Вы должны ехать. Вы для того сюда пришли, — шептал чей-то приглушенный голос.
Чужие руки обхватили меня и подняли с мешка. Я наступил на кустик еще зеленого тысячелистника.
— Это ты, Ромусь? — спросил я.
— Я. Идите на платформу. Он здесь простоит всего две минуты.
— Но я ведь не могу ехать один.
— Ой, посмотрите, уже виден дым.
Он вскинул мешок мне на спину и не сильно, но решительно толкнул. Я сделал несколько шагов в сторону насыпи. В самом деле над лесом густо ложился дым.