Встал и я, оставив позади себя пустой дом.
Над рекой поднимался легкий полосатый туман. У дороги, ведущей в никуда, собралась небольшая толпа. Я остановился возле забитого досками дома. Отсюда мне были видны извилины реки, прячущейся в темноте, чахлые луга и ржавые лишаи тлеющего торфа.
Юзефа Царя окружали коленопреклоненные люди, а он стоял неподвижно и что-то им говорил. Среди молящихся я увидел и партизана, и графа Паца, и Регину с опущенной в самозабвении головой, и Корсаков, с обожанием глядевших на Юзефа Царя. В толпе, у самого края, не то полулежал, не то преклонил колени Ромусь. А на дороге застыл железнодорожник, нерешительный болельщик-наблюдатель.
Рядом с Юзефом Царем стояла стройная женщина. Мне казалось, что она смотрит в мою сторону, на противоположный склон долины, вершину которого еще румянили последние отблески уже невидимого солнца.
Я почувствовал за своей спиной чье-то тяжелое дыхание, обернулся и увидел вспотевшего, покрытого густым слоем пыли сержанта Глувко.
— Вот темнота… — закинул он удочку.
Я не ответил.
Он, видимо, расценил мое молчание как знак неодобрения и уже примирительным тоном добавил:
— Моя тоже здесь колени преклоняет. Я вернулся домой, а там, прошу прощения, ни живой души. Ни тебе умыться, ни поесть.
Я молчал.
— Такова, видать, человеческая природа.
Молящиеся склонились еще ниже, почти касаясь лбами сухой и холодной земли. В тот же момент до нас донеслось мрачное, плаксивое пение:
Потом они спустились к реке и исчезли в черном овраге. Оттуда доходили невнятные возгласы и громкое хлюпанье воды. Юзеф Царь тоже спустился к ним.
Худенькая женщина пошла по направлению к дому. Взойдя на пригорок, она остановилась и посмотрела в нашу сторону. Подчиняясь внезапному влечению, я поднял руку, чтобы приветствовать ее. Но в тот же миг это показалось мне неуместным.
Женщина скрылась в своем доме, который выделялся среди других благодаря ярко-красному пятну рябины.
В эту необычайную жару рельсы, черпая откуда-то энергию, стали самостоятельным источником тепла, так по крайней мере нам казалось. Граф Пац, обутый в резные сандалии, уже дважды наступил на разбросанные по земле гайки. Прыгая на одной ноге, он что-то ворчал себе под нос, а мы жадно ловили его отрывистое бормотание, выражавшее высокую степень неодобрения.
— Сковырнемся мы на такой работе, — сказал партизан. — Вот уже восьмидесятая гайка. В жизни больше не сяду в поезд.
— По-моему, это вообще бессмысленное занятие, — отозвался граф. — Кому взбрело в голову строить в такой дыре железнодорожную ветку? Ведь сюда ни один поезд не доберется.
— Граф, не можете ли вы дышать в другую сторону? У меня вся спина мокрая. — Партизан отодвинулся с гримасой отвращения.
Пац покраснел.
— Ско-ко-лько раз я го-говорил, что я не-не граф. — Он шмыгнул носом и по-крестьянски утерся рукавом пестрой рубахи.
— Гляди, гляди, — неожиданно обратился ко мне партизан. — Пусть и аристократ, а мужчина хоть куда.
Граф навострил уши.
— Красивое лицо, — продолжал партизан, — крепко сложен, женщины на таких просто кидаются. Болеро все пестренькое, цветастое, брючки коротенькие и сандалии фасонные. Ой, умеет он себя подать, знает, что на себя надеть. Надо ли удивляться, что на всех вечеринках девушки спрашивают: а почему сегодня граф не пришел, без него нам скучно.
— Это вовсе не болеро, коллега, а спортивная рубашка особого покроя, — смиренно заметил Пац.
— Если бы он еще иногда одеколоном пользовался… Конечно, свой запашок у него есть, от него здорово несет самцом, но здешние женщины — скромницы, не каждую это устраивает. Восемьдесят шестая.
— Что восемьдесят шестая?
— Гайка.
— Видите ли, доступные женщины мне не по нраву. — Пац задумался, глядя на посеревший горизонт. — Мне, знаете ли, хотелось бы бороться, я ценю сопротивление, обожаю победы.
— Вот видишь, как судьба кой-кого балует, — лицемерно вздохнул партизан, обращаясь ко мне. — Стоит мне встретить Регину, всякий раз, словно невзначай, она выспрашивает: а здоров ли граф, а нравится ли ему городок, а почему так редко заходит в магазин?
— Опять то же са-самое. Я про-остой человек, из бе-едной се-емьи, — шептал явно обеспокоенный Пац. — Она, пра-правда, так спра-рашивает?