— Мы из лесу едем, — сказал он.
— Ну, — откликнулся путевой мастер.
— Человека везем.
Оба они с возницей отодвинулись от телеги, и мы разглядели труп мужчины, лежавший на голых досках. Он был в пиджаке и брюках, точно таких, какие все носят в этой стороне. Лицо у него было прикрыто торбой с овсом. Босые посиневшие ноги торчали из широких штанин.
— Землемеры нашли, когда лес обмеряли, — сказал Ромусь и опять несколько раз сплюнул.
— А кто он?
— Да никто не знает. Везем в повят.
— Ну, шевелись, скотина, — сказал мужик и хлестнул вожжами лошадь. Телега тронулась, а я пошел следом за ней, движимый каким-то отвратительным любопытством.
— Может, его Гунядый застрелил? — спросил путевой мастер.
Ромусь стал сплевывать еще быстрее.
— Нет, это не Гунядый. Сам провалился в заброшенный бункер и насмерть расшибся. Землемеры метили лес для вырубки и нашли.
Я шагал рядом с телегой. Между решетками боковой стенки болталась синяя рука с зажатым в пальцах клочком сухого мха. У меня не хватало духу откинуть торбу с головы мертвеца.
— Чего это вы, паночек, — проворчал возница. — Не надо.
Я не слушал его и не отрываясь смотрел на почерневшую торбу. Под торбой ясно обозначились очертания худого кадыка.
Не утерпев, я просунул руку в телегу, на какую-то долю секунды приподнял торбу, и на меня глянули неподвижные, вытаращенные глаза. В этом лице с разинутым ртом я мог уловить сходство только с такими же трупами, больше ни с кем. Я с омерзением опустил мешковину.
— Не надо, паночек, — снова сказал возница.
Я остановился. Телега уезжала, врезаясь колесами в сыпучий, как мука, песок. Ромусь догнал возницу. Они молча шли рядом, не глядя на телегу, Ромусь по-прежнему то и дело сплевывал.
Только теперь я почувствовал столь памятный и ненавистный мне кислый смрад. Я старался не дышать. Телега была уже далеко, а я все еще боялся глотнуть воздух.
— Ну что, трупов не видели? — сердито заметил партизан.
Я вернулся к ним. Они стояли между путями, вглядываясь в реденькое облако пыли на дороге.
— Проклятый лес, — сказал путевой мастер.
— Его вырубят и нас зальют, — отозвался партизан.
— Что вы говорите? — встрепенулся путевой мастер и надел фуражку.
— Я говорю: когда перекроют Солу, нас зальет вода. На месте городка будет озеро.
Путевой мастер строго насупился.
— Не повторяйте сплетен.
— Хороши сплетни. А для чего мы ветку строим?
— Поезда сюда будут ходить, понимаете, темный человек?
— Столько лет не ходили, и ладно было. Электростанцию будут ставить, вот и понадобилась железная дорога.
— Молчи ты, болван! — заорал путевой мастер и швырнул фуражку оземь.
Волоча левую ногу, он быстро заковылял в сторону будки, где помещалась его контора.
— Ну и нервный народ нынче, ой, нервный, — прошептал Ильдефонс Корсак.
Партизан посмотрел на него без всякой симпатии.
— А вы чего тут, дедушка, греческий хор организуете. Вас тоже отсюда шуганут. Небось думали, что нашли здесь свое последнее пристанище?
— А куда я отсюда пойду? Мы тут привыкли. Правильно я говорю?
Партизан медленно поднял с земли длинный гаечный ключ и, опустив голову, пошел между рельсами. Взялся и я за работу. Некоторое время мы трудились молча. Сухой, однообразный зной снова прокаливал спины.
Партизан выпрямился, вытер протезом пот с шеи и спросил, не глядя в мою сторону:
— Ну и что ты увидел?
— Ничего.
— Что-нибудь все-таки ты должен был увидеть, раз приподнял торбу?
— Труп как труп. Ничего больше.
— Зачем же ты подымал торбу?
— Не знаю.
Он обернулся и с неприязнью посмотрел на меня.
— Ну-ну, допустим, не знаешь. Но было бы лучше, если б ты знал.
Граф подобрал с земли фуражку путевого мастера и положил ее на откосе, подле Корсака.
— Смотрите, — сказал Ильдефонс, — бабочки летают в такое время года. Сколько лет на свете живу, ничего похожего не припомню.
— Да, вы правы, — вздохнул Пац, — теперь все пошло вверх тормашками.
— Граф, это намек? — спросил партизан.
— С чего вы взяли? Вы меня плохо поняли. Я имел в виду погоду, — торопливо оправдывался Пац. — Не знаю, заметили ли вы, что в последние годы и зима не зима, и лето не лето.
— Ой, все изменилось, все, — подхватил Ильдефонс Корсак. — И люди другие, и природа не та, что прежде. А все потому, что человек старается перемудрить бога.