Не понятно откуда донеслись странные далекие звуки. Мы недоуменно озирались по сторонам, пока наконец Корсак первый не поглядел на небо.
— Видите? Дикие гуси летят обратно на север. Вот вам какие дела.
Граф отряхнул фуражку путевого мастера, с минуту колебался, борясь с желанием ее примерить, но в конце концов положил на лиловый кустик вереска. На нее сейчас же вползли черные беспокойные муравьи.
— А я вам говорю, такая погода добром не кончится, — сказал партизан.
Путевой мастер вышел из будки и тоже загляделся на небо.
— За своей смертью летят, пан начальник! — крикнул Ильдефонс Корсак.
Путевой мастер перевел взгляд на нас.
— Конца света ждете, а?
— Мы ничего не ждем. Мы всем довольны, — быстро ответил Пац.
Путевой мастер хотел что-то сказать, но сдержался, махнул рукой и вернулся в свою контору.
Изъеденные ржавчиной рельсы тихонько позванивали. Посреди путей остановилась корова, в одиночку возвращавшаяся с пастбища. Она внимательно смотрела на нас своими темно-синими глазами. Мне было душно, я снова почувствовал приступ тошноты.
Я сел на разогретую шпалу, провонявшую креозотом. Из сучков проступали золотистые капли смолы, последний след жизни умершего дерева.
— Зачем ты сюда приехал? — спросил партизан.
— Ты меня спрашиваешь?
— Да, тебя. Тебя кто сюда подослал?
— Разве я похож на такого?
— Внешность у тебя что надо. Но речь не об этом.
— Я тебя ни о чем не спрашиваю.
— Я здесь у себя дома.
— Ты меня не мучай. У меня голова болит, я устал, очень устал.
— Но зачем ты к нам пришел?
— Не знаю. Так получилось.
— Почему всюду нос суешь, почему выспрашиваешь, почему ты такой беспокойный?
— Я здесь намерен только работать. Меня ничего не интересует.
— Тогда почему в тот вечер, ну, сам знаешь, ты сделал то, что сделал?
— Ничего я не сделал. Я болен.
— Кого ты здесь ищешь?
Я закашлялся, прикрыл рот ладонью, а потом переспросил:
— Я… кого я здесь ищу?
— Да. Кого ты здесь ищешь?
— Оставь меня в покое. Мне ничего не надо. Я очень болен.
— Поглядите-ка на него, он болен. Зверь, а не мужчина, пять пудов весу.
Граф нерешительно хихикнул.
— Такие времена настали, — сказал Ильдефонс Корсак, — что молодые болеют. С виду он будто и здоров, и в расцвете сил, а дунешь — и нет его.
— Да, да, пан Корсак, — согласился партизан, садясь на длинный рельс. — Начиналось, как на балу. А веселья не получилось. Люди киснут, раздражаются, у каждого что-то болит.
— Очень удачная метафора, — заметил Пац. — Не ясно только, что вы имеете в виду?
— У вас от грязных мыслей мозги набекрень, — отмахнулся партизан. — Я его имею в виду, его, — указал он на меня протезом, — их всех. Еще не так давно прыгали, а теперь вот сидите и бока зализываете.
Он сорвал тонкий стебель василька, выросшего между шпал, и бессмысленно раскрошил увядший цветок. Огромный слепень пронзительно гудел, летая над его головой.
Между городскими постройками, тонувшими в пропыленном зное, мелькнула женская фигура. Мы поспешно встали с рельсов. Граф выпустил из рук ключ, упавший на кучу костылей, которыми прикрепляли рельсы. Кратчайшим путем, через выгоревшую лужайку, шла высокая женщина.
— Кто же это может быть? — неуверенно спросил партизан.
Граф Пац захихикал.
— Вы не знаете?
Партизан перепрыгнул через ров, поросший сухой травой, и с небрежным видом стал взбираться на откос. Потом остановился на краю крутого склона и подождал Регину.
Она подошла, искоса глядя на нас.
— Бог в помощь.
— Нет, не стоит беспокоить бога по такому случаю, — сказал партизан. — А вы, пани Регина, к нам по делу?
Она презрительно надула губы.
— К вам? Какие у меня тут могут быть дела? Я иду на реку.
— Правда, сегодня ведь суббота. Может, спинку потереть?
— Спасибо, обойдусь.
— Пожалуйста, не стесняйтесь. Что за церемонии. — Он протянул руку, намереваясь взять у нее сумку с полотенцем и большой новой мочалкой, но она увернулась и сбежала на рельсы.
Граф фыркнул, пряча лицо в рукаве цветастой рубашки.
— Чего привередничаешь, как разборчивая невеста? — крикнул сверху партизан. — Ведь все знают, что тебе мужик нужен.
— Глядите, кавалер нашелся. Приятно узнать, — насмешливо бросила Регина. Она стояла, расставив ноги над раскаленным рельсом, а мы смотрели на ее крепкие икры, на бедра, подобные буханкам деревенского хлеба, и на пышную грудь.