Молчание становилось нестерпимым, поэтому я машинально откусил яблоко, хотя вовсе этого не хотел, и посмотрел на нее. Я готов был поклясться, что уловил в ее лице тень печали, и мне снова стало неловко, словно я совершил нечто непозволительное.
— Значит, до встречи, — негромко сказал я.
— Угу. — Она мотнула головой, но не уходила.
Я улыбнулся, чтобы подчеркнуть обыденность нашего прощания. Она не ответила мне улыбкой, но пристально смотрела в упор, как будто хотела что-то сказать. Потом отвернулась и побежала по крутой дорожке вниз, в сторону дома. А я остался — немножко разочарованный, но вместе с тем и в слегка приподнятом настроении. Недолго раздумывая, я стал осторожно спускаться следом за ней, хотя меня в некотором роде удивляло собственное поведение.
И тогда я неожиданно увидел, как он сошел с веранды между кустами сирени или жасмина, теперь уже почерневшими, готовыми к зиме. В тот же момент появилась и она в конце дорожки. И я увидел, как, бросив корзину наземь, она подбежала к мужу и ни с того ни с сего прижалась к нему со сладострастной вкрадчивостью, а он жестом пресыщенного человека обнял ее, свою собственность, а потом поднял корзину с яблоками.
Так вошли они в дом, укрывшийся за красной рябиной.
— Вот видишь, — сказал я себе с облегчением. Но облегчение это вовсе не было облегчением. — Видишь. Сколько раз жизнь учила тебя уму-разуму?
И во мне вспыхнула жажда мести. Я еще раз обернулся и поглядел на их дом.
— Ну подожди, уж ты меня в другой раз увидишь, — сказал я и двинулся в обратную сторону. Так я шел некоторое время, пока не почувствовал, что иду не один. Тогда я поднял голову — рядом со мной терпеливо плелся Ромусь.
— Вы сами с собой разговариваете, — осклабился он.
— Видишь ли, у меня такая привычка.
— Кажется, сами с собой разговаривают люди, которые долго жили в одиночестве.
— Это неправда.
Я чувствовал на себе его назойливый взгляд и невольно пошел быстрее.
— Она вам нравится, — протяжно сказал Ромусь.
Я резко остановился.
— И чего же тебе от меня надо?
— Мне ничего не надо. Но вам она приглянулась.
— Иди своей дорогой.
Я зашагал в сторону дома. Ромусь шел за мной походкой лунатика.
— А нам она не нравится. Регина — другое дело, — говорил он, с трудом ворочая свои тяжелые мысли.
Я молчал.
— Ни то ни се, — снова заговорил Ромусь. — А Регина женщина хоть куда. Есть на что поглядеть. Она ходит купаться на реку. Но сегодня уже слишком поздно. Граф любит подсматривать, он до этого большой охотник.
Я шел все быстрее, и гнусавый, тягучий голос Ромуся оставался где-то позади.
Потом я лежал на своей кровати, разглядывая кровавое зарево, которое медленно ползло по стене к потолку, сбитому из нетесаных сосновых досок. Я слышал, как Корсаки пошли молиться, потом я слышал хоровое пение — оно долетало сюда вместе с вечерним холодом от реки. Потом Корсаки возвратились, лениво разговаривая. Стукнула калитка в заборе, они вошли в дом. В бутыли, стоявшей на окне, догасала последняя огненно-алая капля.
Скрипнула дверь. Пани Мальвина внимательно вглядывалась в темноту, стараясь выловить меня из мрака.
— Вам ничего не нужно?
— Нет, спасибо.
— А может, кислого молочка?
— Большое спасибо.
Она все еще в нерешительности стояла на пороге.
— И ничего у вас не болит?
— Нет. Все в порядке. Я буду спать.
Она немножко помолчала.
— Ну как хотите. Спите на здоровье. От дурных мыслей спасает только сон, ничего больше.
Пани Мальвина ждала, не отзовусь ли я.
— Ну, спокойной ночи, — сказала она наконец.
— Спокойной ночи.
Она прислушивалась к моему дыханию и, когда я нетерпеливо повернулся на другой бок, тихо затворила дверь.
Еще некоторое время они с братом плаксиво ворчали друг на друга, но в конце концов золотистая щель под их дверью исчезла.
Я сердито ворочался на кровати, и звон пружин долго не умолкал в разогревшейся за день комнате.
Разбудили меня чьи-то осторожные шаги возле веранды. Одним духом я вскочил, превозмогая бешеное биение сердца. Какие-то обрывки воспоминаний, полные ужаса, ночных страхов, укоров совести, обступили меня липким удушьем. Я чувствовал, как дрожат мои ступни на холодном полу. Мало-помалу я стал различать очертания предметов, туманный отблеск зеркала, более светлый, чем стена, прямоугольник окна с бутылью и контуры двери, ведущей на веранду. И только тогда я понял, где нахожусь и что теперь ночь.
Я шел на носках через темную комнату, вытянув руки, чтобы удержать равновесие. Наконец добрался до двери. На веранде я остановился, затаив дыхание. Кто-то подкрадывался к соседнему окну.