Никто тебе не отворил. Ты слышал крадущиеся шаги за стеной, слышал, как там шепчутся, напряженно выжидая. И никто тебя не впустил.
Ты побежал к следующему дому. Ты стучался в двери, в стены, в окна. Ты стонал, извиваясь от боли, потому что холод стал уже болью. Ты с мольбой вглядывался в окна, за которыми что-то смутно мелькало, быть может, кто-то боролся там со своей совестью.
И тогда ты увидел высокое, строгое здание, которое в жизни твоих близких играло самую важную роль. Ты обошел колокольню и, преследуемый собаками, припал к окошку приходского дома. Ты дергал ставень, громко плача.
— Кто там? Кто кричит? — услышал ты наконец голос; этот голос принадлежал не ксендзу, а человеку, который жил здесь, но редко выходил из дому.
— Это я, Павел. Пожалуйста, впустите, пожалуйста, отворите. Я умираю.
Долго длилось молчание. Наконец тот же самый голос ответил:
— Не можем. Сегодня шаулисы ходят по домам. Нельзя.
Ты с плачем упал на колени, ударившись головой о каменную кладку стены. Близился рассвет. Над костелом, преодолевая порывы ветра, парила проснувшаяся галка. Становилось все светлее.
— Уйди. Не подвергай опасности других, — донесся сквозь двойные рамы глухой голос.
После того как тебя так унизили, ты поднялся с земли. Ты долго стоял у приходского дома, ноги у тебя тряслись, и ты прислушивался к тому, как тебя покидает страх. И потом ты удивлялся всему, что произошло.
Ты стер слюну с подбородка, соскреб с руки ил, провонявший гнилью, и с чувством внезапно пришедшей к тебе свободы пошел домой, шагая по середине дороги.
Ты не прятался в проломах заборов, не оглядывался пугливо по сторонам, ты уверенно шагал одеревеневшими ногами, удивляясь спокойствию, царившему вокруг. Было раннее утро, и лишь из немногих труб поднимался первый дымок. Однако ты знал, что тебя провожают невидимые глаза людей.
Ты очень долго шел, иногда засыпая на ходу, пока не увидел настежь распахнутую калитку. Ты вошел в свой дом и очутился среди опрокинутой мебели, разбросанной одежды, пролитого молока.
— Мама, — сказал ты сонным голосом.
Никто тебе не ответил.
— Мама. Я вернулся, — повторил ты.
Часы у соседей пробили шесть раз.
— Мама. Мне очень хочется спать.
Молчание.
— Мама. Отзовись.
Ты вошел в комнату, так же распотрошенную, как и кухня. Скомканная постель матери валялась на полу. Ты лег на ней, ища скрытого тепла.
Ты проснулся, почувствовав, что в комнате кто-то есть. С величайшим трудом ты раскрыл слипшиеся веки. В дверях стояли соседи. Капельки пота потекли по твоим волосам, щекотали виски, потом покатились вдоль щеки и уже теплые падали на выступавшую ключицу.
— Где моя мать? — спросил ты.
Соседи сердито зашевелились.
— Где она может быть? Забрали. Повезли в город.
— Почему?
Снова тот же неприязненный шорох.
— Ты себя спроси. Никакой от тебя не было пользы, а теперь еще ты и своих губишь.
— Иисусе, как мне жарко.
— Встань, иди спасай мать.
Ты поднялся с постели и зашатался, пытаясь удержать равновесие. Прямо перед собой ты увидел маленький алтарь Остробрамской богоматери и бессмертники, много бессмертных цветов под выцветшей иконой. И ты внезапно перекрестился.
Соседи в дверях расступились, давая тебе пройти.
Нетвердо ступая, ты пошел по дороге в город, видневшийся вдали, заслоненный туманной дымкой. А когда ты наконец зашагал между каменными домами, тебя охватила радость от мысли, что вскоре ты увидишь мать и вся эта путаница в одно мгновение распутается.
Ты брел по людным уличкам, упрямо расталкивая прохожих, пока не дошел до большого здания с решетками на окнах. Вокруг стояли каштаны с голыми ветками, и место это было тебе так же хорошо знакомо, как и всем жителям города.
Возле ворот стоял часовой и раскачивался на носках великолепных сапожек, о каких вы мечтали там, в отряде. Ты хотел приветствовать его каким-либо жестом, ты даже поднял руку и так, с устремленной к небу ладонью, двинулся в его сторону, вытирая боком стену, которая то подплывала к тебе, то исчезала в тумане.