Тогда тебя вдруг взяли под руки, и ты знал, что слева тебя поддерживает мужская рука, а справа — женская.
— Я пришел за матерью, — тихо сказал ты.
— Вы больны. — Ты узнал голос женщины. — Пожалуйста, слушайтесь нас.
— Но там моя мать.
— Ничего не надо говорить. Сейчас вы отдохнете. Нам уже недалеко, вот этот дом.
— Но я виноват… виноват… виноват…
— Ладно, только тише, а то на нас смотрят.
Потом была лестница, коридоры, торопливая беготня и запах чужой квартиры. Что-то старомодное, серое, словно на выцветшей иллюстрации. А еще позднее тебя, кажется, одолел сон и ты увидел всех людей, которых до сих пор знал и которые теперь вдруг попали в странную и жестокую переделку.
— Ну, вот видишь, теперь все будет хорошо, — сказал мужчина.
— Пожалуйста, извините меня за хлопоты, — с трудом пробормотал ты.
— Для того мы и существуем. Это наш долг, — сказала женщина.
Ты задумался.
— Я пришел за матерью.
— Знаю, знаю. Утром их повезли дальше. В рейх.
Ты стремительно вскочил.
— Я должен идти.
Женщина, нет, не женщина, девушка с теплой ладонью удержала тебя.
— Бессмысленно. Матери вы ничем не поможете, а себя погубите. Ее уже не разыщут.
— Вам надо скрыться, — добавил мужчина. — Теперь жизнь каждого человека дорога.
Ты видел склоненные над тобой озабоченные лица, и поэтому ты должен был сказать:
— Меня выгнали из отряда.
Мужчина выпрямился.
— Из какого отряда?
— Поручика Бури.
Стало тихо, слышно было, как тикают часы на руке мужчины. Ты знал, что твои спасители переглядываются и что они растерялись.
— Я пойду, — прошептал ты.
Мужчина скрипнул высокими сапогами.
— Покажи ему дорогу.
Девушка взяла тебя за рукав и вывела другим ходом. Ты очутился во дворе, заставленном саженями дров, прошел одни темные ворота, другие и вышел на какую-то улицу, залитую пронзительно-ярким светом.
— Это Велькая улица. Как идти дальше, знаете? — спросила девушка.
Ты утвердительно кивнул.
Она тут же отвернулась и побежала в сторону лабиринта проходных дворов, а ты даже не успел запомнить ее лицо, цвет ее волос. Ты стоял и смотрел на то местечко на рукаве рубашки, где все еще сохранялось ее тепло.
Итак, ты вернулся домой, вернее не домой, а в поселок, где прошли твое детство и юность, где ты всему научился и где все теперь стало тебе чужим и враждебным. Ночевать в своем доме, куда в любой момент могли нагрянуть шаулисы, ты не мог и перебрался на незастроенный участок, владелец которого собирался в тридцать девятом году ставить дом, но не успел и потом затерялся где-то в большом мире.
Итак, ты поселился в саду, заросшем дикими сорняками, уже слегка прибитыми первыми заморозками, и разложил в сарайчике, предназначенном для хранения цемента, сенник, который приволок из дому.
Соседи знали, где ты скрываешься: они не препятствовали твоему решению, как, впрочем, и не поддерживали тебя, не проявляли добрых чувств и ничем не помогали. Ты пролежал там недели полторы, питаясь брюквой, раздобытой на чужих огородах, и от тех дней в твоей памяти не осталось ничего, кроме хлюпанья дождя по покрытой толем крыше и многоголосого шума ветра.
Тебе казалось, будто все это тянется недели полторы, но могло тянуться и дольше, потому что слюдяная корка заморозков уже заползала в сарайчик, подымаясь все выше по дощатой двери. Не раз, просыпаясь, ты с испугом дотрагивался до колючих, заледенелых волос. Сквозь щели ты видел звезды и неясные контуры деревьев, и все кругом было чуждо и враждебно тебе.
И однажды ночью, когда выпал снег, разбудивший тебя своей тишиной, произошла эта странная встреча. В дверях твоей клетушки стоял незнакомый мужчина, причем стоял неподвижно, словно о чем-то раздумывая. Ты сел на сеннике под грудой тряпья и мешков из-под цемента, а он по-прежнему не шевелился, и его можно было бы принять за ствол дерева, если бы не теплое дыхание, которое густым паром врывалось в сарайчик.
— Пришла зима, — сказал он наконец.
— Я уже выздоровел. Вскоре покину эту будку, — ответил ты.
— Куда пойдешь?
— В лес.
— Ведь тебе туда нет возврата.
— Найду другой отряд.
Где-то в поселке завыли собаки, быть может, в предчувствии суровой зимы.
— Нелегко быть чужим среди своих, — сказал он.
— У меня были самые добрые намерения. Так странно это получилось.
Под его сапогами заскрипел снег.
— Подыщи себе подходящую компанию.
— А где я ее найду?
— Не ты один такой на свете.
Ты сгреб из щели горсточку пушистого снега и лизнул. Он был горьковатый, отдавал крышей.