— Будь здоров, — сказал мужчина.
С этими словами он исчез. Ты даже не слышал скрипа снега, потому что снова мрачно завыли собаки.
Тогда ты вдруг понял, что его следовало кое о чем расспросить, что он ушел слишком рано, что он тебе нужен. Ты выбежал из сарая и остановился посредине заснеженного двора, не зная, что делать дальше.
И ты стал наугад искать его следы на снегу. Ты пошел по одному следу, но очень скоро выяснилось, что он ложный. Ты кидался от межи к меже, от кустика травы к куче увядших стеблей, пока вдруг не увидел знакомое окно, на этот раз, правда, с другой щелью, не в форме треугольника.
У тебя живее забилось сердце, ты уже знал, что спасен, хотя и не очень ясно понимал, что дало тебе повод так думать. Увязая в наметанных за ночь сугробах, ты добрел до окна и припал глазом к стеклу, затянутому тонким узором инея. От твоего дыхания туманилась холодная поверхность стекла, но, несмотря на это, сквозь крошечные просветы ты увидел женщину, читавшую письмо.
Ты долго ждал, надеясь, что вот-вот в кругу света появится мужчина с хлопьями снега на сутулых плечах и черных волосах, что он заговорит с ней. Но никто не входил в тот дом, и было очень тихо, и женщина, залитая рыжеватым светом, сидела неподвижно, как на гравюре.
А потом она вдруг поднялась с табурета и медленно стянула через голову блузку. И тогда в прогалинках между замысловатыми узорами мороза на оконном стекле ты снова увидел женскую наготу, но не убежал, как в тот раз, а впитывал ее в себя, превозмогая этим кощунством огромную печаль, тяжелую, как мертвое тело.
— У кого есть вопросы? — после длительной паузы спрашивает секретарь.
Встает какой-то мужчина. Я вижу бледное пятно лица, на его фоне резко сверкает золотой зуб.
— Вы рассказывали о том периоде, когда были в подпольной банде. Можете ли вы сообщить нам, где сейчас ее главарь?
Я подготовлен к такому вопросу. И все-таки сердце снова начинает колотиться так громко, что я боюсь, как бы не услышали в зале. Передо мной стоит стакан, наполненный до половины. Я беру его и медленно пью воду, по вкусу напоминающую летний дождь.
— Нет. Не знаю. Мы расстались при случайных обстоятельствах, и я не знаю, что он теперь делает и вообще жив ли он.
— Но вы отдаете себе отчет в том, что обязаны говорить правду?
— Да.
— Тогда, быть может, вы скажете его кличку?
Я еще раз тянусь к стакану. Пусто. Я достаю сигарету, верчу ее в пальцах и кладу в сторону.
— Нет. Я не помню его кличку.
Очень долго тянется многозначительная пауза.
— Не помню. Мы очень часто меняли клички по соображениям конспирации. Не помню. Боюсь, что смогу назвать только какую-нибудь случайную.
— Но отряд ваш должен же был как-то называться?
— Мы никак себя не называли. Это была группа, отколовшаяся от большого отряда, который позднее был разбит. Попросту десятка полтора очень молодых людей. Мы хотели бороться до конца.
— За что?
Я беру сигарету и удивляюсь, почему она такая раскрошенная. Смотрю на крупинки табака, рассеянные на красном полотне.
— Ведь это дела известные, не требующие объяснений, — вмешивается секретарь. — Мы отлично знаем, при каких обстоятельствах молодежь уходила в подполье.
— Да. А все-таки странно, что он не помнит ни клички главаря, ни названия отряда. Да, странно.
Он садится. Теперь я вижу, что он лысый. Свет электрической лампочки отражается на его голом черепе.
— Есть еще у кого-нибудь вопросы? — усталым голосом спрашивает секретарь.
Пирамиду лиц перерезают полосы дыма. Кто-то входит и долго, с протяжным скрипом, закрывает дверь. Но никто не оборачивается в ту сторону. Все головы неподвижны.
Он снова встает и сверкает золотым зубом. У меня спирает дыхание.
— Мне хотелось бы еще знать, стреляли ли вы в наших людей?
— Ведь я был солдатом, — говорю я и чувствую неуместность этих слов, вызывающих в зале взрыв осуждения. — Я был солдатом, — беспомощно повторяю я, — значит, стрелял.
— И много наших людей вы убили?
Я тянусь к пустому стакану, беру его и ставлю на прежнее место.
— Стычки происходили обычно ночью. Я стрелял в тех, кто был передо мной, но не видел, попал ли я в них или нет.
— А конкретного случая убийства вы не помните?
Его белое лицо резко выделяется на фоне темной стены. Я знаю, что он смотрит мне в глаза, и знаю, что он мне не доверяет.
— Да, был такой случай. Мне приказали привести в исполнение приговор.
— Это значит застрелить человека?
Я переступаю с ноги на ногу и всей тяжестью опираюсь на трибуну.