— Да, — говорю. — Да.
— Кто это был?
— Не знаю. Мне дали только адрес и описали внешность этого человека.
— Как он выглядел?
Секретарь встает.
— Разве это обязательно?
Спрашивающий спешит ответить:
— Для меня — да. Это важные вопросы. Я, по-моему, вправе знать все до конца.
Секретарь садится и смотрит на меня.
— Он жил в уединенном доме возле железной дороги. Мне трудно что-нибудь сказать, ведь дело было ночью. Я запомнил только, что был он высокий, темноволосый. У него был смуглый цвет лица и крупный рот…
Я слышу шум отодвигаемого стула. Только теперь я замечаю, что за моей спиной стоит столик технического секретаря, ведущего протокол собрания, столик, заваленный листками торопливо исписанной бумаги. И я вижу взволнованную женщину с седыми волосами и широко, истерически раскрытыми глазами. Она встает пошатываясь, в ее руке дрожит химический карандаш.
— Это мой муж… Так погиб мой муж, — шепчет она.
Я оборачиваюсь к ней, стою теперь спиной к залу.
— Я его не убил, — говорю я.
— Объясните поточнее, — замечает секретарь и встает, словно желая мне помочь. — Это очень важно.
Я глотаю густую слюну, ее очень трудно проглотить.
— Мне приказали убить, но я его не убил.
— То есть не выполнили этот приказ? — подсказывает секретарь.
— Выполнил. Должен был выполнить.
— Ну, так как же? — сердится секретарь. — Убили или не убили?
Я ищу подходящие слова, глядя на ноги женщины, обутые в тяжелые сапоги, глянцевые от сырости.
— Я выстрелил. Но выстрелил так, чтобы не убить.
Женщина громко плачет. Она поворачивается ко всем нам спиной и плачет в рукав. Левой рукой на ощупь ищет сумку, которой нет на столе.
— Что это значит, выстрелил, но не убил? Откуда вам известны результаты вашего выстрела? — спрашивает из зала тот же голос.
— Знаю, потому что я не хотел убивать.
— Все-таки выстрелили?
— Я точно знаю, что не убил.
— А почему вы не хотели убивать, раз уж пошли выполнять приказ?
Я молчу. Женщина отворачивается и снова садится за стол, неуклюже прикрыв лицо ладонью. С огромным усилием я стараюсь вспомнить. И не могу. За свою жизнь я видел много таких лиц, изглоданных горем.
— Тогда я уже не хотел убивать, — тихо повторяю я.
— Но пошли выполнять бандитское задание?
Я снова стою лицом к залу. Я знаю, что отступать мне уже некуда. В бессонные ночи я по многу раз переживал этот час, но сегодня переживаю мучительнее, чем всегда. У меня болит голова. Руки до того тяжелые, что я вынужден опереться о трибуну.
— Однажды ночью наши люди шли на задание в деревню. Их поймал патруль из управления безопасности. Перебили всех до одного и оставили посреди деревни. Тогда были сильные морозы. И трупы пришлось потом вырубать из земли.
— Это неправда. Наши так не поступали! — крикнул тот же голос из зала. — Признайтесь, что вы лжете.
— Я не лгу.
— Пропаганда! Бандитская пропаганда!
— Я сам видел.
Секретарь встает. С минуту перекладывает карандаши на своем столе.
— Это трагические эпизоды, — говорит он. — И пожалуй, не здесь о них надо говорить.
— Почему? — отзывается тот же голос из зала. — Пусть изложит все обстоятельства. Его отряд, может, и по сей день существует.
— Да, да, вы правы, — соглашается секретарь. — Каждому понятно, что человек, приняв решение, должен учесть и все его последствия. Правда?
Он выжидательно смотрит на меня.
— Я все сказал, — говорю я с тоской. — Мне нечего добавить. Я не хочу вспоминать те времена. Знать о них не хочу.
Вдруг подает голос заплаканная женщина:
— А почему вы вздумали к нам присоединиться? Почему вступаете в нашу партию?
Я смотрю на красное полотнище, которым обтянута трибуна, вижу отдельные нитки основы и удивляюсь, каким образом из стольких кривых, нескладных узелков образуется такое обширное пространство гладкой ткани. Я никого не хочу выдавать. Хочу быть верным себе, но выдавать никого не хочу.
— Вы слышали мой, вопрос? — спрашивает женщина.
— Я никого не хочу выдавать, — шепчу я.
— Говорите громче, мы ничего не слышим! — кричат из зала.
— Я не могу никого выдать, потому что никогда себе этого не прощу, до самой смерти меня будет мучить мысль об этом. — Я знаю, что они меня не слышат. А мне хочется кричать, кричать, пока еще не поздно.
Секретарь встает.
— Разрешите, я за него отвечу. К нам приходят люди с разными судьбами. Они совершают нелегкий выбор, наперекор всей той атмосфере, в которой они росли, вопреки всему тому, к чему были привязаны, что заполняло их существование. Их толкает на этот шаг естественное желание обуздать злую волю человека, ту стихию жизни, которая творит несправедливость, возвышает сильных и беспощадных и унижает слабых и честных, пробуждает эгоизм, направленный против ближних, ту стихию жизни, которая неустанно усиливает общее ощущение катастрофы и безнадежности, хаоса и отчаяния…