— Вы верите в Гунядого? — вдруг спросил я у партизана и поднял голову.
Я встретил его внимательный, настороженный взгляд.
Он ударил по бедру протезом, чтобы лучше его приладить.
— Не понимаю, чего вам надо.
— Мог ли он прожить по сей день в наших лесах?
— Почему же нет? Это единственное место, где у него была возможность прятаться. Много народу его знало в лицо. А за его голову цену назначили.
Пани Мальвина суеверно вздрогнула.
— Его лучше не поминать. Другого такого бандита свет не видал.
Партизан перевел на нее неподвижный взгляд.
— А может, его кто-то обидел? А может, у него не было другого пути?
— Не наше это дело, — вздохнула пани Мальвина. — Один бог рассудит.
— Какой ужас, он жил, как дикий зверь, — тихо сказал граф. — Этим он уже искупил свою вину.
— Все можно забыть, что на уме и на сердце, — сказал партизан. — Но совесть живет, пока жив человек.
Я тяжело сел возле рельса. Оперся о раскаленный край и глубоко втянул воздух, пропитанный запахом жнивья и дыма.
— Вы еще слабенький, — заметила пани Мальвина. — Надо заботиться о себе. Солнце такое чудное, совсем июльское. Чуть перегреешься — и заболеть недолго. И вообще этот год начинался странно. Аисты прилетели, когда лежал снег, потом начались бури, каких я в жизни не видала. А еще я ребенком была, помню, как люди говорили, что в конце этого века придет день Страшного суда. Да, да, никто точно не знает ни дня, ни часа. А Регина сегодня в магазин не пошла, лежит под одеялом и говорит, что в городе простудилась.
Партизан неторопливо взялся за работу. Но я видел, что он внимательно прислушивается к словам пани Мальвины.
— Такая судьба у одинокой женщины. Когда оденется, нарядится, красным цветом лицо подкрасит, так каждая думает: вот это жизнь, и с другими не грех добром поделиться. Но кто слышит, как она по ночам плачет, как со сна кричит…
— Пани Регина вроде жаловаться не может. Ни одной танцульки не пропустит, — глухо сказал партизан. — Кажется, себе ни в чем не отказывает.
— А я думаю, ей танцы вовсе не нужны. Она всюду носится, потому что одной дома сидеть тошно. Смеется, танцует, иной раз, может, и пофлиртует, но близко никого не подпускает…
Партизан повернулся к нам спиной и смотрел вдаль, туда, где ржавые рельсы, бегущие друг другу навстречу, наконец сливались под пепельным небом. Серебристая паутинка зацепилась за его волосы и робко щекотала щеку, заросшую щетиной. В задумчивости он отмахивался от паутинки, как от назойливой мухи.
— Отдыхайте, люди добрые, отдыхайте, — послышался вдруг громкий голос. — Может, граф поиграет в холодке на пианино?
На насыпи стоял путевой мастер и угрюмо смотрел на нас. Его черный халат, похожий не то на фартук механика, не то на убогое летнее пальто, был смятый и грязный. Форменная фуражка напоминала несвежий компресс, наложенный на голову.
— Нынешние времена не по вашему вкусу. Вам бы всем родиться миллионерами. Полежать в саду, пожевать что-нибудь вкусненькое да полюбоваться, как другие работают.
— Глядите-ка, разбирается в душе человеческой, — удивился партизан. — Дельно говорит.
— Я вас насквозь вижу, Крупа. Если бы я вас прижал, вы бы другую песню запели.
— Ну, насчет того, чтобы прижать, так с этим уже покончено, не правда ли?
— Ваше счастье. Если бы от меня зависело, так за тот же срок вы не то что ветку — четырехэтажный вокзал построили бы.
— Ах боже, — быстро вставила пани Мальвина, — как вы некрасиво выражаетесь. Теперь люди нервные, ох, какие нервные. Все ходят злые и друг на друга волком смотрят. А виновата проклятая война. Все намучились, настрадались, и ни у кого теперь вкуса к жизни нет.
Граф нервно захихикал.
— А вы чего так щеритесь? — с раздражением спросил путевой мастер. — Раз университет кончили, так сразу и воображаете, будто вы лучше других?
— Да упаси боже. У меня домашнее образование, — торопливо оправдывался Пац. — Только и всего, что читать да писать умею.
— А зачем держите в квартире книжки?
— Не знаю, откуда они взялись. Может, мне их подбросили. У меня было тяжелое детство, пан Дембицкий. Куда мне в университеты.
— Вы лучше не отпирайтесь. Я такого стрекулиста с первого взгляда узнаю.
— Да, правда, — вздохнула пани Мальвина. — От книг у многих в мозгах помутилось. У нас на востоке, возле Эйшишек, жил один человек, так он целыми днями книжки читал. А потом однажды обращается к людям и говорит, что земля вертится вокруг солнца. Мы над ним, бедным, смеялись и не знали, что он кончит в сумасшедшем доме свои дни. Потому что, как пришла война…