— Вы лучше за коровой последили бы, — недружелюбно перебил ее путевой мастер. — Уже пятую лепешку оставила на рельсах.
— Ах боже, — испугалась пани Мальвина и торопливо кинулась к своей скотинке, которая, задрав хвост, стояла посреди путей.
Путевой мастер явно собирался сказать еще что-то, но раздумал, махнул рукой и, волоча ногу, пошел в сторону своей конторы.
Партизан смотрел ему вслед, поплевывая на ладонь.
— Вот, старая труба революции.
Путевой мастер резко обернулся.
— Вы что говорите, Крупа?
— Я говорю: старая труба революции, — громко, но невнятно повторил партизан.
Граф хихикал, кусая рукоятку кирки. Он боялся выдать свое веселье, поэтому только судорожно подергивал плечами и, вытаращив глазки, смотрел на путевого мастера, который машинально стал застегивать халат.
— Я не слышу, Крупа.
— Да ничего существенного. При случае скажу.
— Я вас насквозь вижу, Крупа, — неуверенно сказал путевой мастер.
С минуту он колебался, но в конце концов пошел в свою клетушку, как бы невзначай оглядываясь на нас.
Пани Мальвина потянула за цепочку непослушную корову и, тяжело дыша, сказала:
— Некрасиво так говорить о человеке. Какой он ни есть, а свое пережил.
Партизан снова взялся за работу, граф последовал его примеру, кокетливо пригладив перед тем волосы.
— Вы не здешний, — повернулась ко мне пани Мальвина. — Вы ничего не знаете. А он во время войны в коммунистических отрядах партизанил и в здешних лесах немца бил. Потом, когда пришло его время, так он целым городом управлял. И, знаете, пошел в гору, в большой центр уехал. Строгий, ох, строгий он был. Может, потому, что злые люди семью его перебили. И жил он где-то там, в городе, занимал большую должность, но потом вернулся. Отправили его, кажись, потому, что большого образования у него нет. Вот так-то.
Под ударами кирки рельсы издавали чистый и прозрачный звон. Звучный голос металла заполнял собой дремлющую долину.
— Вот так-то, — повторила пани Мальвина. — Чудной человек, ой, чудной. В субботу, случается, уйдет, а воротится только в понедельник. Где он бродит и зачем, никто не знает. Одни говорят, на могилу ходит, другие — будто водку пьет в одиночестве. Вот так-то.
Слушая напевный и немного сонный говор пани Мальвины, я блуждал взглядом по долине, насыщенной серой пылью. И заметил, как из прибрежных кустов выныривает чья-то довольно подвижная фигура. Это был Ромусь. Его движения выдавали состояние сильного возбуждения. Он похож был на пловца, борющегося с быстрым течением реки.
Пани Мальвина умолкла, пораженная этой странной картиной. Неестественное для нее молчание привлекло внимание партизана и графа. Оба они выпрямились, в долине стало тихо, и так, замерев в ожидании, все мы наблюдали, как Ромусь одолевает время и пространство.
— Он что-то кричит, — прошептала пани Мальвина.
Мы и в самом деле услышали какие-то выкрики и отдельные отрывистые звуки.
— Его определенно хватил паралич, — нетерпеливо заметил партизан.
— Да он еще дитя, — сказала пани Мальвина.
— Из семейства гиппопотамов.
Тем временем Ромусь прошел ничтожную часть пути и, не рассчитав расстояния, уверенный, что он уже рядом с нами, стал нервно шевелить руками, что означало высшую степень возбуждения.
— Он что-то кричит, — дрожащим голосом сказала пани Мальвина.
— Ручаюсь, к вечеру он поспеет, — проворчал партизан.
Граф швырнул на землю кирку.
— Может, пойдем ему навстречу?
Мы молча сползли с насыпи в гущу чертополоха, обсыпанного тощим пухом. Пани Мальвина лихорадочно билась с коровой, которая, не понимая всей важности момента, оказывала ей яростное сопротивление.
— Эй, шляхта, что там опять приключилось? — крикнул путевой мастер.
Заинтригованный внезапно наступившей тишиной, он вышел из своей конторы.
— Ромусь, вон там Ромусь бежит, — взволнованно пояснила пани Мальвина.
Пораженный столь редким зрелищем, путевой мастер ни о чем больше не спрашивал. В жаркий день, по собственной воле, никем не принуждаемый, Ромусь проделывал движения, которые в какие-то мгновения напоминали бег.
С трудом он добрался до первой линии чертополоха и долго через него продирался, поднимая тучи шарообразного пуха. В конце концов он предстал перед нами: тараща глаза, он держался за бок и никак не мог отдышаться.
— Что случилось, сиротинка, говори скорей, — нетерпеливо потребовал партизан.
— Он задохся, бедный, не может дух перевести.