— Вы ошалели? — прошипел брюнет. — Нельзя фотографировать старую развалину?
— Нельзя, — повторил партизан. — Мы не желаем.
— Папаша, это ведь заграничный журналист. Он и вас сфотографирует. А потом снимки напечатаются в крупнейших газетах мира.
— Нам снимки не нужны.
— Не хотите, чтобы о вас знал весь мир?
— А как его зовут?
— Кого?
— Ну его. — Партизан указал на иностранца.
— Английская фамилия. Вы не могли о нем слышать в такой дыре.
— Поздно уже, — сказал партизан, — а у нас дороги скверные.
— Мы хорошо заплатим.
Партизан вернулся на свое место и снова сел.
— Поезжайте еще куда-нибудь. Разве у нас тут мало интересного?
— Я вас откуда-то знаю, определенно знаю.
— Во сне видели. Бывает приснится бессмысленный сон.
Брюнет что-то сказал журналисту и застегнул пиджак на все золотые пуговицы.
— Что он там брешет? — спросил партизан у графа.
— А мне откуда знать? Я по-английски не говорю, — быстро ответил граф.
— Видишь, а ты все-таки знаешь, что разговаривают они по-английски.
Приезжие отошли к калитке. Брюнет покачал головой.
— Негостеприимные вы люди.
— Мы не любим чужих.
— А может, мы ясновидящие? Может, мы вам важную новость принесли?
— Мы сами все знаем и новостей не ждем.
Брюнет отвернулся, и, не прощаясь, они вышли на дорогу. Переводчик остался возле машины, а журналист стал подниматься в гору, шел довольно долго, пока не остановился возле куста крушины.
Оттуда он смотрел на нашу долину, на песчаные улицы, на заросшую сорняком насыпь железной дороги, на реку, заслоненную горящим торфяником, и на дубраву, от которой начинался Солецкий бор.
Неожиданно он упал на колени, словно увидел нечто необычайно величественное. От удивления мы встали и молча вышли на дорогу. Иностранец смиренно преклонил колени на отлогой стороне холма, и издали казалось, будто он молится нашей долине.
Потом он спустился к нам и, ни слова не проронив, залез в зеленую машину.
— Когда-то так же вот пришли Кирилл и Мефодий, — сказал брюнет. — Видите?
И он показал нам странный нож с крестом на рукояти.
Ромусь хрипло засмеялся.
— Они нашли его в реке. Я сам видел.
— Не верите? — спросил брюнет.
— Вы считаете нас детьми, — сказал граф.
— Разве это плохо? — брюнет сел в машину. — До встречи.
Они уже запустили мотор, когда партизан рванулся к приспущенному окошку машины.
— Подвезите меня до города?
— Почему нет, — согласился переводчик. — Садитесь сзади.
— Я вернусь, — шепнул нам партизан.
Машина покатила в ту сторону, куда плыла Сола и где теперь повисло над западом багряное солнце.
— За ней поехал, — сказал граф и пошел в противоположном направлении.
Я собирался отворить дверь в сени, но почувствовал, что позади меня кто-то стоит. Я обернулся. Ромусь переступал с ноги на ногу, словно его жгли разогретые каменные плиты крыльца.
— Что скажешь, Ромусь? — спросил я.
— Вы тоже уезжайте отсюда. Я вам добрый совет даю.
— Пугаешь меня?
— Может, пугаю, а может, и не пугаю. Вам будет лучше, если отсюда уедете.
— Ты думаешь, меня тут удерживают какие-то дела?
— Я не очень-то разбираюсь, есть они у вас или нет. Только я думаю, что стоило бы меня послушать.
— Тебя ко мне подсылают?
— Сам от себя прихожу. Но вас тут не любят. Тут каждый своим делом занят и посторонние никому не нужны.
Откуда-то из-за холма снова выплыла над долиной большая стая птиц, чтобы проводить уходящий день.
— Знаешь что, Ромусь, на этот раз ты, пожалуй, прав.
Он напряженно ждал, что я скажу ему.
— Я уеду. Обещаю тебе, что послезавтра ты меня здесь уже не увидишь.
Он стоял не шевелясь, но лица его я не видел, оно было спрятано в глубокой тени.
— Ты не веришь мне?
— Лучше бы я вам поверил.
Я вошел в свою комнату, залитую румяным отсветом заката, зная, что мне снова предстоит бороться с удушливой бессонницей. Я все-таки надеялся, что на этот раз усталость возьмет верх, осторожно разделся и лег на кровать. За окном прокатились торопливые звуки маленького монастырского колокола, а потом сразу наступила ужасающая тишина, знакомая каждому с детства по деревенским ночам во время каникул.
Не знаю, как долго я так пролежал. Пожалуй, все-таки очень долго, потому что в тот момент, когда раздался стук в окно, которого я с нетерпением ждал, мои ноги уже озябли от предутреннего холода.
Я зажег лампу и отворил дверь. На пороге стоял партизан, щурясь от тусклого света.