Из невидимых строений отзывается собака, Тихий и Сокол сразу останавливаются.
— На луну лает, — говорю я. — Чего остановились?
— Где ты видишь луну? — Сокол указывает на небо.
Действительно, окаймленные светом тучи закрыли уже половину небосклона.
Мы двигаемся дальше. Ветви цепляются за наши кожухи. Тяжелая сонливость придавливает спину. На какие-то доли секунд я засыпаю, и тогда передо мной возникают обрывки картин детства, домашних событий, полных тепла и покоя.
Сокол не двигается и молчит.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Вижу огонек, — со злостью говорит он.
— Где?
— Там, под тем деревом.
С минуту стоим неподвижно.
— Ага, есть, — говорит Тихий.
— Я ничего не вижу.
— Надо подождать, он затянется цигаркой, тогда она ярче разгорится.
Они правы. Мгновение спустя мелькнула красная точечка, утонувшая в черноте деревьев. Я недолго раздумываю.
— Надо идти. Мы должны проверить. Может, нам кажется. А может, это ночной сторож.
Они молчат, и в их молчании чувствуется неприязнь, близкая к ненависти.
— Следы грузовиков и часовой, который курит сигарету. Мало тебе? — шепотом спрашивает Сокол.
Я поворачиваюсь, иду к строениям. Знаю, что мои ребята меня не оставят. Под деревом снова вспыхивает кроваво-розовая точка. И тогда я вдруг улавливаю ухом как бы приглушенный плач многих людей.
Я ползу по направлению к огоньку. Меня загораживают ольховые кусты, но дальше ползти уже невозможно, красная точка маячит в нескольких шагах от меня. Я даже различаю глухое притопывание ног, обутых в валенки, слышу лязг автомата, ударившегося о металлические пуговицы.
Обернувшись, я ищу моих ребят. Но вокруг только снег и голые ветки ольхи. Становится все темнее.
Приходится идти на риск.
— Сокол, Тихий! — шиплю я.
Мне никто не отвечает, зато плач, человеческий стон, доносящийся неведомо откуда, начинает складываться в лад протяжной песни.
— Тихий! Отзовись!
В темноте снова сверкнул красный кружок. Мне кажется, что я различаю в его свете очертания человеческого лица.
— Сокол! Ко мне!
Но мне никто не отвечает. Тогда я поднимаюсь со снега и пытаюсь разобраться в том, что происходит вокруг. Я начинаю понимать, что этот плач, эта жалоба — всего лишь песня, которую поют поблизости где-то в усадебных строениях. Я уже угадываю отдельные слова, которые складываются в куплет популярной фронтовой песни:
Закидываю на спину автомат и, не прячась, иду назад. Замечаю, что шапка моя торчит у меня за поясом, куда я воткнул ее еще на поляне. Голова промерзла до боли. Я прикасаюсь к волосам и удивляюсь, что они обледенели, как щетка, смоченная в воде. Надеваю свою выстуженную конфедератку. Из каждого ее шва вытекает мороз.
Теперь я слышу позади пение петуха. Петухи обычно поют около пяти. А с таким усердием — к перемене погоды. Но мне почему-то вспоминается какой-то нелепый обрывок истории святого Петра и троекратно пропевшего петуха. Я стараюсь все вспомнить и придать этому соответственную форму. Мне хочется знать, почему именно сегодня я вспомнил об этом.
Из-под кустов поднимается сперва одна тень, потом вторая. Я даже не берусь за оружие — знаю, кто это так робко подходит ко мне.
— Петух поет, — говорю я. — Вам это ничего не напоминает?
— Мне — дом, — неуверенно отвечает Тихий.
И вздыхает. Мы идем все быстрее, все живее, как скотина, возвращающаяся с поля.
— Там стоит войско, — отзывается Сокол. — Ей-богу.
— А если не войско? — спрашиваю я.
Мы идем хорошим шагом. Даже диву даешься, откуда у нас столько сил под утро.
— Я все думаю и думаю о парнях Кмицица, — говорит Тихий.
Уже близок рассвет. Но становится все темнее, словно только теперь приближается настоящая ночь. Деревья в лесу больше не трещат. Видно, мороз полегчал.
Вдруг что-то нежно-холодное прикоснулось к моей щеке. Я посмотрел на рукав. На черном кожухе лежала первая звездочка снега.
Мы идем очень долго — не то в полусне, не то наяву. Хлопья снега падают все гуще. Ногами мы нащупываем колею дороги, покрытую свежим слоем снега. Наконец возле знакомой голой лиственницы нас останавливает оклик:
— Стой, кто идет?
— Старик, — отвечаю я.
— Пароль?
— Щит. Отзыв?
— Меч.