— Ну, у нас двое детей, две бабули! Каждой по дитятку. Пусть развлекаются.
Меня так и порывает его укусить побольнее. Да, у нас две бабули! А толку-то? Моя, с мая по октябрь пропадает на даче. А его мать недавно устроилась работать. Мало ей пенсии! Так она теперь в ПВЗ на выдаче и приёмке товаров. Сидит такая, в очках. Деловая.
— Ну, да, я вижу, ты уже всё распланировал. Куда и кого денешь, — бросаю, вернувшись к работе.
— Катюш, — отзывается он, — Ну, а что? Мы разве с тобой не заслужили маленький отпуск? Когда мы в последний раз отдыхали вдвоём? Напомни!
— Ты как будто меня упрекаешь, — вздыхаю.
— Нет! Я наоборот. Я себя упрекаю, а не тебя, — говорит Коростелёв.
Поднимается с кресла, подкинув себя. И подходит ко мне со спины. А меня аж пот пробирает. Не дай боже коснётся…
А он и касается. Мало того! Наклоняется ниже, отводит назад мои волосы и целует в то место за ушком, от которого я обычно таю. А сейчас вся цепенею в желании дёрнуть плечом.
— Я винюсь, что слишком мало заботился о моей любимой жене. Но теперь всё будет по-другому. Поверь мне, котёнок! Я так решил, что ты — самое важное в моей жизни. И я буду тебя баловать, если ты не против. А ты не против?
Я сжимаюсь в комок. Надеюсь, он не чувствует этого? И дышу от внезапно нахлынувшего… Даже не знаю, чего. Отвращения? Да неужели?
— А что мне взамен моя кошечка даст? Даст немножечко ласки? — ныряет он рукой вниз, мне между бёдер.
Я сжимаю их крепко:
— Юраш, ещё нет! Ещё нельзя, — пытаюсь его образумить.
— Так долго уже? — напрягается он, — Который день по счёту? Пятый? У тебя же обычно дня три, не больше?
— Ну… не знаю, — вздыхаю я, — Простыла, наверное. Воспаление, или типа того! Схожу к гинекологу, как пройдут.
Он ещё какое-то время дышит мне в висок и не разжимает объятий. Но «ловить тут нечего». И поняв это, он наконец-то меня отпускает. Выпрямляется. И, прежде, чем выйти, бросает:
— Насчёт того, куда поехать. Я серьёзно! Жду твоих предложений?
Я выдавливаю из себя улыбку. А когда он выходит, прикрыв дверь за собой, то сдёргиваю с носа очки и прикладываю к лицу вспотевшие ладони.
С каких это пор я стала так реагировать на его близость? Ума не приложу! Вот не знала бы я про эту его измену, и жила бы спокойно. Так нет же!
Но измена ли Юркина тому виной? Или всё же, моя собственная? Ведь не могу не думать о нём, об Андрее. И, засыпая, каждый раз, представляю его вместо Юрки…
— Мам! — внутрь комнаты суётся сыновья мордашка.
— Чего? — смотрю на него.
— А можно я с тобой посижу? Я буду тихонечко, — просится он.
Я улыбаюсь:
— Конечно, мой зайчик. А что у тебя там? Рисуешь?
Он кивает. Проходит, и тоже садится на кресло. Там, где только что восседал его отец, он утопает с ногами.
— Ага, — говорит, разжимает ладонь, вынимая из кучки фломастеров красный.
— А что это за бумажка? Какая-то папина? — интересуюсь я, надевая очки.
Вовка пожимает плечами:
— Не знаю! Она валялась на полу, а я взял. Наверное, папина. Или твоя.
«Бумажка, как бумажка», — думаю я. Но почему-то меня порывает спросить.
— Покажи? Что ты там нарисовал?
Сын протягивает мне линованный листок. Одна сторона его чистая, он на ней изобразил грузовик. Или танк. А с другой стороны…
«Господи», — я даже дышать перестала. И сердце, того и гляди, перестанет стучать.
— Ты где это взял, Вов? — интересуюсь у сына.
Он раздражается, точно как отец:
— Ну говорю же, на полу валялась! Под ящиком, в коридоре. Я туда нагнулся, а она там лежит.
— Значит… прямо под ящиком? — нервно смеюсь. Выходит, никто не видел её? Никто не мог найти её, кроме моего любопытного сына. А я-то? Я как умудрилась её обронить? Даже не представляю.
— Ну, да! — говорит, — А что, нельзя?
— Ну… — я переворачиваю листок текстом вверх. Тем текстом, где я предлагаю Коростелёву расстаться. И обвиняю в измене, и признаюсь, что всё знаю. Это было ещё до того, как я узнала себя саму. Точнее, свои потаённые грани.
— А ты не читал, что здесь написано? — уточняю у сына.
Он хмурится:
— Ма, я пытался! Но у тебя такой почерк… Наша Наталья Степановна влепила бы тебе двойку. Вообще ничего непонятно.
Сын учится в начальной школе. Он уже бегло читает, но только печатные буквы. А почерк у меня, да… Особенно, когда волнуюсь, то начинаю спешить, и все буквы, как под копирку.
Я выдыхаю. Медленно и долго. Переворачиваю листок рисунком вверх.
— Это что? Грузовик?
— Это боевая машина разведки Ку-ку Ду-ду, с приставным орудием прицельного боя, — с гордостью говорит Вовка.
«Господи», — думаю я. Насмотрелся кино вместе с папой.
— А можно я себе оставлю её, на память? И она будет меня защищать, — предлагаю я Вовке.
— От кого? — хмурится сын, — Тебе кто-то грозится? Мам! Ты скажи! Я тебя защитю!
— Мой защитник любимый, — я раскрываю объятия.
Вовка встаёт и крепко меня обнимает за шею. Он растёт. И становится всё больше похожим на папу.
«Как хорошо», — думаю я, пряча в ящик свои откровения. Видимо, это судьба, что никто не прочёл. А с другой стороны? Сказать это вслух я навряд ли сподоблюсь. И чем дальше, тем всё труднее начать.
А что, если он, в самом деле, расстался с ней? Я смогу сделать вид, что ничего не случилось? Жить как прежде, спать как раньше, любить его также, как раньше. Вся эта куча вопросов пока остаётся без ответа. И моё любимое от Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра» только сильнее укрепляет моё нежелание быть рядом с ним.
Глава 11
В гинекологию я всё-таки записалась. И, чем ближе она, тем сильнее зудит. Кажется, это молочница? В последний раз она ко мне наведывалась ещё во время беременности Вовкой. Но это когда было?
Я не хочу думать о том, что это может быть вовсе не пресловутый кандидоз, а что-нибудь венерическое.
«Где были твои мозги, Катя?», — донимает внутренний голос. И его уже не заглушить никакими отговорками. Ведь я действительно полная дура. Совершенно бесстрашная дура!
Нет, я точно была в состоянии аффекта. Ибо в здравом уме я так поступить не могла. Переспать с совершенно незнакомым мужчиной, без резинки. Зачем? Для чего? Это сейчас мне кажется совершенно невероятным. А в тот злополучный момент иного и быть не могло.
Всё казалось таким естественным, таким нормальным. Как будто природа специально меня создала для него. И мне было с ним хорошо! Тем обиднее будет узнать, что он заразный.
В больнице я жду свою очередь. А сама продолжаю усиленно думать. Стереть бы этот эпизод из памяти. Свою вину перед мужем. И тогда я бы просто его ненавидела. Только его! Не себя. А сейчас ненавижу обоих.
Подумать только! Ведь я же любила. Я хотела его каждой клеточкой. И телом, и душой. И в болезни, и в здравии. А потом… Бах-трах-тарарах! И всё полетело к чертям.
Сначала эта новость об измене, как снег на голову. Потом этот Андрей с его собакой. И как я могла довериться чужому мужчине? Который, наверно, уже и забыл…
Интересно, он помнит? Вспоминает хотя бы иногда? Ведь мне проще выкинуть из памяти. И его квартиру, и его постель. А он регулярно ложится в неё. Неужели, забыл? Нет, не мог! Наверняка, помнит хотя бы эпизодически.
От обиды вздыхаю. И хочу упрекнуть его мысленно. Да только в чём? В том, что не позвонил, не написал на дорожку? Не поинтересовался, как доехала?
Так ведь я же сама не дала ему телефона. И его телефон не взяла. Хотя, он и не предлагал мне свой номер. Он попросил, чтобы я соврала, что вернусь.
Я упираюсь затылком в холодную стену. Закрываю глаза, чтобы ненароком не заплакать. И ведь не предъявишь ничего. Некому предъявлять! Вот скажут сейчас, что у меня… я не знаю… хламидии, или не дай бог, гонорея.
Хотя, там же вроде другие симптомы? У меня просто зуд, дискомфорт, писать больно.