— Ну, подруга! Я жду объяснений? — пытает.
— Каких? — говорю.
— Ну, во-первых, — загибает Алёнка пальчик, — Почему ты не пьёшь? Ты беременна?
Я прячу глаза. Незаметно выйти из этой ситуации не получится. Алёнка всё равно докопается до истины. Но я не хочу подставлять её. Боюсь, что Юрка отвадит.
Машу головой:
— На таблетках сижу.
— Каких? Ты болеешь? Чем? Что-то серьёзно? — беспокойно хмурится она.
Я отмахиваюсь:
— Да так, сосуды лечу. Там написано в противопоказаниях, что нежелательно спиртное.
— Ой, я тебя умоляю! — машет подруга, — Я даже после операции на ноге и то умудрялась напиться. Хотя тоже сидела на колёсах.
Я смеюсь:
— Ну, то ты, а то я!
— Намекаешь, что я не такая, как ты?
Алёнка уже пьяненькая. А я трезвая… Быть трезвой на празднике всегда возмутительно и немного обидно. Ощущаешь себя самой умной и самой глупой одновременно.
— Ну, а что там, с этой поездкой? Я так и не дождусь от тебя, куда ты моталась? А главное, к кому? — она обнимает за плечо и подставляет ушко, — А, ну, шепчи! Тётя Алёна всё поймёт и не станет тебя осуждать.
«Тётя Алёна не станет», — думаю я. Зато «дядя Юра» отшлёпает так, что мало не покажется. Нет, я доверяю Алёнке! Просто… Мало ли что? Зачем давать Юрке лишний повод припереть мою подругу к стене?
А вот он и сам, соизволил выйти. Расправляет руки, как король Лев перед своими собратьями. Зевает так, что коренные зубы видно.
— Девощки мои! Мои девчули! — обнимает нас обеими руками, и поочерёдно целует в макушки.
Алёнка ерепенится, у неё причёска. У меня тоже, подобие причёски, но я терпеливо молчу.
— Ну, что, моя птичка, домой? — предлагает он мне.
Я пожимаю плечами:
— Пора?
А сама в тайне радуюсь, что он ещё в здравом уме. Да и дети дома. И бабушка тоже. Точнее, мама моя! Не станет же он принуждать меня в соседней с ними комнате?
Мы едем. Юра вроде даже спит. В лифте он обнимает меня.
— Ты знаешь, что я тебя очень люблю? — говорит.
Я киваю.
— Нашей дочери пятнадцать лет? Можешь поверить в это? — убирает он от лица мои волосы и гладит по щеке раскрытой ладонью.
Улыбаюсь в ответ:
— А твоей жене сорок.
— Нууу, — тянет он, — Моя жена даст фору любой малолетке! Если хочешь знать, так оно и есть.
Я каменею в его объятиях. Это как удар в спину. А он даже не пытается перефразировать. Имел ввиду ровно то, что сказал.
— Значит, дам фору? Ну, тебе ли не знать, — умудряюсь я вывернуться из его рук.
— Ну, а я? — интересуется Юрка, — Я фору дам?
— А мне не с кем сравнивать, — парирую злобно.
— А как же Андрей? — интересуется чуть развязным от спиртного голосом.
Ну, надо же! Запомнил всё-таки.
Молчу.
Но молчание длится недолго. Коростелёв, устав ждать, наваливается на меня всем телом, прижимает к холодной стене. Он нажал кнопку «стоп» на клавиатуре лифта. И теперь лифт встал между этажами.
И мне не дотянуться до кнопки «вызова», так как руки мои заломлены им за спину. Одной рукой он держит сразу обе, а второй закрывает мне рот.
— Я устал, понимаешь? Устал выпрашивать то, что моё итак, поняла? Ты дашь мне это! Прямо сейчас, — шипит ненасытно.
А затем лезет под юбку. Я умудряюсь перехватить его руку освобождённой рукой. И даже впиться ногтями. И уже почти отталкиваю от себя, чтобы нажать на хоть какую-нибудь кнопку…
Но Юрка хватает за волосы. Бьёт меня головой о стену.
«Легонько», — как он скажет потом. Но этого хватает, чтобы я потеряла ориентацию в пространстве.
Хватаю ртом воздух, как в тумане чувствую его руки под юбкой. Он рвёт на мне трусики. Шорох. Застёжка. Подмяв под себя, быстро входит.
Больно! Так сухо внутри и так больно. И голове больно.
— Потому, что ты моя жена, — повторяет он мне на ухо с каждым новым толчком, — Моя! Жена! Поняла? Ты моя!
Сделав своё дело, он сам натягивает на меня трусики. Застёгивает на себе брюки. Поправляет мне волосы, напустив их на лоб. Очевидно, там шишка?
— Сейчас придём и приложим холодное сразу, — шепчет «заботливо».
Я ощущаю жжение между ног и горячую влагу. Не кровь. Сперма. Уже не страшит. Я беременна. Не от него.
Дома мама уже задремала, не дождавшись нашего возвращения из ресторана. Выходит к нам сонная.
— Ой, ребятки? А я ваших птенчиков уложила, и сама прикорнула. — Спи, мам, — шепчу я, разуваясь, — Мы сейчас тоже ляжем. — Всё хорошо? — говорит она сквозь зевок.
Я киваю.
— Ну, ладненько, — говорит мама, — Я тогда пойду спатки.
Мы уложили её на диване в гостиной. Он раскладывается. Но мама итак засыпает, просто укрывшись пледом. Под телевизор, который бормочет голосом диктора новостного канала. Новости, которые призваны будоражить, почему-то её усыпляют.
— Катюш? — шепчет муж, и кивком зовёт меня следовать за ним.
На кухне он усаживает меня на стул. Я наблюдаю за ним. Как он долго думает, что вынуть из морозилки. А затем также долго осматривает мой лоб.
— Ох, будет шишка! — сокрушается, — Скажем, ударилась о дверь.
— Ну, конечно, — шепчу равнодушно.
— Катюш… — говорит.
— Я с тобой разведусь, — я смотрю на него.
Юрка в ответ усмехается:
— Только попробуй.
Глава 20
А я и пробую. И не только! Я всерьёз подаю заявление на развод. И уже собираю вещи, чтобы съехать от него к матери. Алёнку позвала на подмогу.
Коростелёв не мешает. На удивление тихо сидит в своём кабинете.
Весть о разводе всех повергла в шок. Особенно мам. Моя точно не поверит в то, что «Юрочка мог изменить». А вот в то, что я могла, наверное, более охотно поверит?
Для аборта уже поздно. Протянула до последнего! Хотя… Я бы и не сделала его. Почему-то так жалко этого ребёнка.
Я возьму с собой только часть вещей. Своих и детских. Иринкиных побольше, она же девочка. А Вовке не так много нужно. Я понимаю, как трудно им будет! Но здесь оставаться нельзя.
Я уже боюсь не только за свою жизнь, но и за жизни детей. Если своим Коростелёв не причинит вреда, то ребёнку в моём животе, явно грозит опасность.
Наверное, это материнский инстинкт обострился? А что, если ребёнок действительно от него. Без разницы! Я всё равно уйду. Просто решила. Не могу больше так жить.
Все его заверения в том, что он так больше не будет. Что он меня любит, и только поэтому злится. Что он ревнует и бесится, потому, что я ему изменила. Всё это уже не трогает.
Ни его подарки, которых становится всё больше и больше. Ни цветы, которые не успевают высохнуть. Ни даже мольбы, которые тоже имели место, когда ему пришёл иск.
Мне нужно было снять побои, наверное? Но в тот вечер я просто не могла представить себе, как это сделать. Куда обращаться? Ехать в полицию. И рассказывать незнакомым, равнодушным людям, как меня изнасиловал муж?
А потом такие же точно незнакомые и равнодушные будут меня осматривать. Да ещё и фиксировать это на камеру. От стыда и нежелания делиться этим стыдом с посторонними, я замкнулась в себе.
И в таком замкнутом, отстранённом состоянии, провела, месяц, наверное. Ни с Алёнкой не виделась, ни даже с мамой толком не общалась. Только выполняла, как робот, свои домашние обязанности. Кормила детей, укладывала их спать.
Ирке было всё равно. У неё сейчас много дел, помимо душевного здоровья её матери. К примеру, новый ноутбук, который подарил ей папа. И видео, которые она изучает, чтобы эффектно выглядеть на фоне подруг.
А вот Вовка заметил.
— Мам, ты болеешь? — потрогал он мой лоб, как я делала обычно, когда подозревала, что он заболел.
Я улыбнулась, когда он затем прикоснулся губами к моему лбу. Как будто знал, что нужно проверять.
— Да вроде холодный, — констатировал с умным видом.