— Это просто плохое настроение, — усадила его к себе на колено, — У девочек бывает иногда.
— Мам, я тяжёлый! — сказал Вовка, — А тебе нельзя поднимать тяжёлое, ты же беременна?
Я отодвинула сына.
— Кто тебе сказал?
— Папа сказал, что у нас будет ещё один член семьи, только пока неизвестно, какой.
Эта новость быстро дошла и до бабушек. И только усугубила мой уход от Юрки.
— Нет, я конечно, приму. И не выгоню. Ты моя дочь, — растерянно лепетала мама, — Но… Катя!
Этим её «Катя», было всё сказано. В нём содержался упрёк, непонимание, ужас предстоящего и попытка меня вразумить.
Алёнка сказала, что я всегда могу на неё положиться. Обещала помочь с адвокатом. Но тоже спросила:
— Он что, загулял? Или ты загуляла? — покосилась она на живот.
Нет, он ещё не виден толком. Но по утрам меня выворачивает наизнанку. Наверное, ещё и от стресса.
Ира приходит домой, когда «тётя Алёна» уехала. Я уже почти собрала её вещи. Хотела дождаться детей. А у Алёнки дела появились. Она же у нас деловая!
— Ириш, — говорю, — Мы пока поживём у бабули.
Мы поговорили с детьми сообща. Вместе. Разговор этот был очень трудный. Ирка закрылась в спальне. А Вовка заплакал и уткнулся в диван.
Я сказала им, что «мы с вашим папой разводимся». Не стала вдаваться в подробности. И Юрка не стал. Хотя бы на этом спасибо.
Ирка молча идёт в свою комнату. Но, уже открыв дверь туда, разворачивается ко мне и бросает:
— Я остаюсь!
Мои руки опускаются вдоль тела:
— Как?
— Я хочу жить с папой, я решила, — её голос действительно, полон решимости. А взгляд осуждает меня.
— Почему? — опускаюсь на лутку дивана.
Ира хмыкает, вскинув глаза к потолку:
— Мам, а то ты не знаешь?
— Нет, не знаю, — стараюсь я сохранить самообладание, — Может быть, ты просветишь?
Дочь становится ко мне лицом и ставит руки в бока:
— Потому, что ребёнок, которым ты беременна, не от него! Да как ты могла? — её лицо искажается от злости. Взгляд полон презрения.
— Я… — задыхаюсь, — Ира! Но ты же не знаешь всей правды? — кричу дочери в спину.
Но она уже закрывается в своей спальне. Прячется от меня там, за закрытой дверью. И даже слышно, как придвигает стул изнутри, чтобы я не вошла.
Глава 21
Дело о нашем разводе дошло до суда. Неминуемо! Ведь у нас есть дети несовершеннолетние. И если Ирку станут спрашивать, с кем она хочет жить, то Вовку никто спрашивать не станет. Опека над ним — это главное, что действительно волнует меня в этом случае.
Ирина уже отвергла меня. Я очень надеюсь, что она изменит своё мнение со временем. А пока я стараюсь не чувствовать боль. Заглушить её предстоящими событиями. Переключить внимание на всё, что ещё предстоит.
— Ваша честь! Я требую учесть, что истица в положении, и прошу суд о снисхождении к ней, — обращается к суду мой адвокат.
Алёнка подогнала. Хороший дядька, сочувственный. Но я не уверена в том, что он переплюнет защитника Коростелёва.
— Истица может не присутствовать на суде. Вы можете представлять её интересы, — провозглашает судья.
— Истица желает присутствовать, — деликатно упоминает мой правозащитник.
Иск о разделе имущества предполагает деление поровну. И квартиры, и фабрики, и всех денежных средств. Вот только Коростелёв не намерен делиться.
Фабрика, как выясняется, совместно нажитым имуществом не считается. Она была завещана ему отцом ещё до вступления в брак со мной. Магазин, который он приобрёл впоследствии. Как я думала, приобрёл… На самом деле — арендованная им площадь.
Денежные средства, которыми владеет мой супруг, составляют какую-то смехотворную сумму, от тех, которые я представляла. Либо он выводил всё на какие-то левые счета, либо снимал в наличку. И где-то закопан клад.
«Ну, точно Кощей бессмертный», — приходит нелепая мысль.
Коростелёв нарядился в «рабочий костюм». В деловой! Он сидит, как струна, с непроницаемым лицом. Он уверен в себе. Он подготовился. Как будто знал, что я попрошу о разводе.
Делёжке, таким образом, по суду, подлежит этот самый счёт, наша квартира и две машины. Негусто!
Он на мгновение ловит мой взгляд. И как бы говорит мне: «Довольна?». Я свой отвожу. Меня бросает в жар.
Из зала суда мы выходим по-отдельности. Я намеренно задерживаюсь, чтобы с ним не встречаться.
Но уже у парадных дверей меня караулит свекровь.
Людмила Георгиевна, всегда называла меня только «Катенька». И любила повторять, как её сыну повезло со мной. А моя мама, наоборот, называла его «Юрочка», и всегда говорила, что он просто идеальный муж.
— Ну, что, обобрать решила моего сына? Мало того, что нагулыша ему хотела подсунуть чужого, так ещё и фабрику оттяпать? — звенит её голос, — Вот, дрянь!
— Людмила Георгиевна, — пытаюсь я сохранить хладнокровие, — Я не знаю, что вам там рассказывал Юра…
— А он мне всё рассказал! Мой сын мне всю правду сказал! — дышит она между словами.
Я усмехаюсь:
— Всю ли правду, Людмила Георгиевна? А сказал он вам про то, что в Орле у него была молодая любовница, которая также была от него беременна?
Лицо свекрови вытягивается, как на картине «Крик» у Эдварда Мунка. Рот округляется:
— Чтоо?
Я киваю:
— А сказал ли он вам о том, что он неоднократно бил меня? И по лицу в том числе!
Мне кажется, что свекровь сейчас отступит и ужаснётся услышанному. Уж не она ли всегда говорила, что бить женщину способен только слабак.
Но вместо этого Людмила Георгиевна краснеет на глазах, как будто рак, которого бросили в кипящую воду. Ноздри её раздуваются:
— Ах ты… Ты дрянь! Будь ты проклята! Чтобы мой сын… Да как ты только можешь⁈ Как у тебя только язык повернулся такое сказать на него⁈ Он же любил тебя! Да он же всё для тебя! Ах ты, шлюха проклятая!
Извергнув всё это, он начинает меня бичевать своей сумкой. Сумка у неё тяжеленная. И что она там носит? Продукты? Или гантели?
— Отстань от меня, ведьма старая! — закрываюсь, спасаюсь, как могу.
Натыкаюсь на что-то и падаю. Один из ударов приходится прямо в живот. Я сжимаюсь в комок, чтобы защитить малыша. Пока совсем сошедшую с ума свекровушку не оттаскивают от меня подоспевшие не вовремя люди.
— Вы в порядке? — интересуется кто-то.
В порядке ли я? Я уже никогда не буду в порядке! Моя жизнь никогда не будет нормальной. Уж лучше бы я умерла…
У мамы, как всегда, тепло и вкусно пахнет. Мне навстречу выходит Вовка. Я устало опускаю сумку на пол. Утыкаюсь носом в его макушку и закрываю глаза.
Мама выходит чуть позже. Вздыхает:
— Ну, как?
— Слушание перенесли, — говорю.
— Ничего мы с него не получим! — констатирует мама, — Хорошо, если алименты будет платить исправно.
— Да мне ничего и не нужно, — ворошу я Вовкины волосы, — Мне главное, вот, — и кошусь на него.
Мама роняет с упрёком:
— Ну! Скажешь тоже! Сына-то от матери кто станет отлучать? Бессердечные они что ли?
Я пожимаю плечами:
— Не знаю. Мне кажется, у Коростелёва всюду подвязки. Он выглядел таким уверенным в своей победе.
Вовка отстраняется от меня и поднимает глаза:
— Мам, а ты же не запретишь мне видеться с папой? А то Ирка сказала, ты можешь!
Я сглатываю комок, вставший в горле:
— Больше слушай её! Она тебе всякие глупости говорит.
— А почему она злая такая стала? — жалует сын.
Я крепче прижимаю к себе его голову:
— Просто ей очень больно.
Глава 22
В один из дней. Когда я, ничего не подозревая, возвращаюсь домой. Теперь мой дом там, где я выросла. С мамой…
Меня настигает машина Коростелёва. Он сигналит мне вслед. И первая мысль — броситься наутёк кажется неимоверно глупой.