А я вспоминаю, как думала — если попросит, то напишу ему левый какой-нибудь. Ну, просто, чтобы не было потребности снова встретиться. Знала бы я, как сильна будет эта потребность…
Мы болтаем с ним обо всём буквально. Я узнаю его лучше. Столько информации сразу не усваивается. Одно наслаивается на другое. И мне так хочется запомнить. И я торопливо и сбивчиво рассказываю ему о себе. Тоже стараясь выбирать только самое необходимое. Но в итоге навалив целую кучу всего…
Наш разговор длится до тех пор, пока трубку не отбирает Алёнка:
— Слушайте, граждане влюблённые люди! Я спать хочу вообще-то!
— И спи! Кто тебе не даёт?
— Так вы же и не даёте? Вынуждаете слух напрягать! Мне же интересно, о чём вы там так мило беседуете, уже третий час подряд.
— Третий час? — ужасаюсь.
— Ну! А человеку, между прочим, завтра на работу, — напоминает она, имея ввиду Андрея.
Суровая реальность накатывает волной. Он там, далеко. Он работает. У него своя жизнь. Своя клиника. У него дочь от второго брака. И драма от первого.
А у меня здесь своя жизнь. И неизвестно ещё, чей ребёнок. Не поторопилась ли я с признанием?
Но Андрей заверяет в обратном. Отобрав трубку у Алёнки, он приглушённо желает мне:
— Катюш, спокойной ночи. Ни о чём не печалься. Я рядом с тобой.
Из глаз катятся слёзы. Когда я отключаюсь. Точнее, когда мы оба прерываем звонок, то вокруг наступает пустота. Пустота окружает меня. И в этой пустоте единственный смысл моей жизни — Вовка.
На балкон выходит заспанная мама. Обёрнутая в шаль и с растрёпанными волосами. Опухшая ото сна, она смотрит на меня сверху вниз.
— И чего это? Бессонница?
Я судорожно вздыхаю и вытираю щёки.
— Ноешь что ли? По нему, что ли ноешь? По Юрке?
Мама решила выяснить всё за один раз.
— А живот болит? Когда тошнило? А ты ела на ночь? Я же тебе говорила, не ешь!
Не дождавшись ответа, она поднимает меня за рукав пижамы.
— Господи, горе моё! Ведь ещё и простынешь! Давай, зад свой поднимай и неси его в спальню. Я тебе сейчас молока наведу с мёдом. Хочешь?
— Я люблю тебя, мамочка, — сквозь непрерывные слёзы шепчу.
Она вздыхает, затем прижимает к себе мою голову:
— Я тебя тоже.
Глава 29
«Забор крови. Пренатест», — написано на бумаге, которую я держу, и трясущейся рукой протягиваю медицинской сестре.
Суд отправил меня на анализ. Но не в платную клинику, а в какую-то специальную, видимо, предназначенную для судебных экспертиз. И потому отношение тут соответствующее.
Медсестра, которой впору работать вахтёршей, хватает бумажку. Кивает на стул:
— Садитесь! Закатывайте рукав до локтя.
Я оглядываюсь.
— У меня будут брать кровь прямо здесь?
— А что вас не устраивает? — криво смеётся она.
Попахивает тюремщиной какой-то. Нет, я конечно не скажу это вслух! Но, чёрт возьми. Неужели не могли оборудовать какое-то приличное место. Кабинет чистенький, где будет удобное кресло.
А здесь как будто со времён дедушки Ленина ничего не изменилось. Скрипучие старые стулья. Того гляди, развалятся! Стол с клеёнкой. На нём атрибутика для пыток, не иначе! Жгут, резинка, груша.
В металлической ёмкости лежит шприц и игла. Неужели они кипятят их? Это что, машина времени такая? Я угодила в советское время? Или того раньше…
— Ну… — не решаюсь сказать вслух. Всё! Меня всё не устраивает здесь.
— Скажите, — бросаю, — А могу я сделать тест за свой счёт в платной клинике, и принести его на суд?
Бесстрастная женщина, даже не удостоив меня взглядом, берётся мыть руки. Закатала рукава халата до локтей. А руки у неё такие… Как будто она мне шею свернуть собирается.
— Не положено! Анализ должен быть независимым. Вдруг вы там напишите чего-то своего? А суду предъявите, как правду!
— Я? — удивляюсь.
— Много вас таких! — продолжает она, — Всем дай самоуправством заниматься. А суду потом разгребай!
Ну, вот. Теперь ещё и виноватой себя чувствую. Хотя, в чём я виновата? Если бы сделала тест сама, минуя судебные наставления? То меня бы всё равно, как скотину, погнали сюда?
О, господи! Ужас какой.
Я нехотя опускаюсь на стул.
— Руку сюда ложите!
«Кладите», — исправляю про себя.
— Кулаком работайте! — командует женщина. И в каждом её слове слышится неприязнь.
Она действительно берёт шприц, наподобие тех, которыми делали уколы в старых советских фильмах. В комедиях, к слову! Я и не думала, что такие шприцы ещё существуют.
«Сколько же крови ей нужно?», — думаю, глядя на шприц. У меня столько нет!
Она наворачивает иглу на шприц, как будто насадку на дрель.
Голова начинает кружиться.
— Кулаком работаем! Сказала же! Вены вон не видны! Как колоть я должна? Наобум? — буквально нападает она, упрекая меня за то, что у меня не видны вены.
От обиды мне хочется плакать. Надо было маму с собой позвать! Алёнка-то ещё в Орле.
Я представляю, как рядом Андрей. Как он держит меня за руку. И Чарли! Обязательно Чарли. Как он лижет мне руку. И тыкается в неё своим прохладным носом…
Женщина обвязывает мою руку выше локтя жгутом так сильно, что я прекращаю чувствовать всё, что ниже локтя.
Она щупает мой сгиб, мнёт его, пытаясь увидеть вену.
— Что за руки такие? Не руки, а чёрт знает что! — шепчет себе под нос.
Я ощущаю какое-то жжение ниже пояса. Боль поражает так внезапно, что я вскрикиваю.
— Я же ещё ничего не сделала? — удивляется женщина.
Она действительно ничего не сделала. Это не она! Это что-то другое.
Раздвинув ноги в брюках, я вижу кровь…
— Эй! Ты чего это? А ну прекращай, — смотрит она на меня, как будто я могу прекратить это кровотечение.
— Ах! — я пытаюсь подняться, — Врача… позовите… врача…
Но встав в полный рост, опадаю. Утащив за собой клеёнку, на которой лежала рука для укола, я падаю на пол. И уже не слышу, как громко топает женщина, крича в коридор:
— Врача! Позовите врача!
Глава 30
Поначалу он просто хотел укокошить его. Он ведь думал, что Катька его! Что она никому не нужна! Ну, обрюхатил её какой-то заезжий, или вообще, женатик. Который, под угрозой разоблачения, скрылся. И теперь ей просто стыдно его предъявить.
А потом этот человек явился. Прямо в больницу к его жене.
Он узнал его. Это был тот самый сосед из квартиры напротив. Он частенько здоровался с ним, когда ночевал у Вики.
У него ещё собака была симпатичная. А в последний раз он говорил, что нашёл кошелёк.
Он стоял у кровати Катиной. Стоял с цветами. А Катя была без сознания. Уже третьи сутки была без сознания.
Врачи говорили, что ребёнок чудом уцелел. А мог случиться выкидыш! И что сейчас она очень слаба, и ей нужен покой.
Он решил отложить все судебные тяжбы. Он даже хотел прекратить их совсем. Помириться, когда она откроет глаза. Сказать ей, как любит. Как тосковал без неё! Как сильно соскучился. И как ему жаль…
А теперь этот человек приехал сюда, заявился как к себе домой. И стоял возле Катиной постели.
Это он должен был стоять здесь. Это он оплатил эту палату! Это он велел сообщать ему всё. Первую ночь он спал прямо в кресле, надеялся быть первым, кого она увидит, когда проснётся.
Но Ира боялась ночевать одна в пустой квартире. Он отвёз её к бабушке. Дочка спросила:
— Как мама?
Он взял её руку. Маленькую, нежную, девичью ручонку, и сжал её:
— Всё хорошо. Ей уже ничего не грозит.
— Но она же в больнице, — закрыла дочка глаза и заплакала. Как будто одно слово «больница» уже предвещало негативный исход.
— Всё хорошо, Ириш, — он обнял и подумал. А ведь Вика не так уж и намного старше его дочери, Ирки. Всего на пять лет.