И впервые, возможно, за всю его жизнь, ему стало по-настоящему стыдно…
— Папочка, она же поправится, правда? — плакала Ирка и жалась к нему.
— Ну, конечно, малыш, — а он всё продолжал её гладить и успокаивать.
— Пап, я хочу к ней! — снова попросилась она.
— Она сейчас спит, ты всё равно не сможешь с ней поговорить, — ответил он честно.
— Пап, — успокоилась дочка, — А скажи ей тогда, если она проснётся раньше, чем я буду рядом. Скажи ей…
— Ммм? — промычал он, продолжая обнимать.
Голос дочери снова сорвался на слёзы:
— Скажи, что я люблю её!
Он прижал её крепче, и боль в груди опалила, разлилась горячим пламенем.
— Она знает, — прошептал.
Его дочь была так похожа на него самого. Наверное, это их сблизило в трудной ситуации? А сын был в маму. Это плохо, конечно! Мужчине не пристало быть ведомым и нерешительным. Но он любил его сильно. И сердце рвалось из груди, когда видел.
Нет, он не хотел отбирать у неё это право общения с сыном. Он даже думал, великодушно позволить ей опекать его. В самом конце! Сначала вымотать, довести её до полного изнеможения. Чтобы она поняла, как провинилась перед ним. Чтобы знала, что поставила на кон.
Но он и не думал, что будет вот так…
Что его ухищрения приведут её к больничной палате. А теперь она лежит там, без сознания. Дышит, но не слышит его. А может быть, слышит?
И он, надеясь только на это, просил у неё прощения, в ту, самую первую ночь её полной отключки.
Он говорил с ней, он целовал её руки, и гладил и не отпускал:
— Катенька, милая, солнышко, котёнок… Ну, прости меня за всё! За всё, слышишь? Ну, хочешь, я умру? Ну, хочешь, меня убей? Забирай всё, и фабрику, и квартиру. Всё тебе отдам. Только очнись! Только глазки открой. Я просто хочу, чтобы ты жила и дышала. Чтобы ты родила. Неважно, чей это будет ребёнок. Я уже простил тебя, Кать! Я простил всё. Ты меня наказала, Кать! Хватит. Я понял. Я понял…
Он плакал, когда говорил это ей. А теперь…
Этот мудак явился сюда, к его законной жене. И стоял с букетом каких-то цветов, и смотрел на неё сверху вниз так, как будто имел на неё хоть какое-то право.
Юра вошёл в палату.
— Ну, здравствуй!
Мужчина поднял голову, но не отшатнулся. Не испугался. Не попытался сбежать. А просто ответил ему также ровно:
— Привет.
— А мы уже виделись, да? — уточнил Юра, прищурив глаз.
Тот усмехнулся:
— Похоже на то.
— Сосед с кошельком? — констатировал Юра.
Мужчина ничего не сказал на это, только улыбка никак не сходила с лица.
«Ты чему улыбаешься, гад?», — подумал он. И захотелось стереть с его лица эту улыбку.
— Что же ты наделал, сосед с кошельком? — проговорил он задумчиво, — Ты ведь жизнь чужую разрушил.
Мужчина сглотнул и улыбка сползла:
— Я ли?
В палате раздался отчаянный писк. И оба они обернулись. Тело Кати дрожало, тряслось. Как будто от судорог. Аппарат, к которому она была «пристёгнута», изображал сразу столько всего…
«Пульс… Это пульс!», — понял Юра. Метнулся в коридор. Заорал что есть мочи.
— Врачааааа!
К нему кинулась медсестра, что сидела тут же. Катя металась, как больной эпилепсией. Как будто в неё что-то вселилось. А пульс так частил, что было страшно, вдруг он вот-вот оборвётся?
Врачи прибежали, отодвинули обоих мужчин.
— Вон из палаты! На выход!
Они нехотя попятились. Медсестра захлопнула двери палаты. В маленькое окошко он следил за тем, что происходит внутри. Как они распахнули её халатик, как стали бессовестно щупать и мять.
Медсестра вколола ей что-то, и Катя успокоилась.
— Какого чёрта творится, — прошептал он и провёл по лицу.
Андрей стоял возле стены:
— Не бойся, она не умрёт, — сказал так уверенно.
— Да кто ты, чёрт возьми? Ангел? — раздражённо покосился на него Юра.
Андрей усмехнулся и посмотрел на букет. Он потряс им в воздухе:
— Их бы в воду, завянут.
Они дождались, пока медсестра выйдет к ним. И кинулись ей навстречу, позабыв о недавней вражде.
— Как она?
— Она в сознании?
— Как ребёнок?
— Он жив?
— Состояние стабильное, но к ней пока нельзя. Ребёнок в норме. Мы проводим анализы, — спокойным тоном произнесла медсестра.
— Я останусь, — бросил Юра.
Посмотрел на Андрея.
— Я тоже, — сказал он.
Они стояли на улице. И оба курили. Каждый свою сигарету.
Ветер сорвал с деревьев прошлогодний лист и понёс его прочь. Сигарета дымилась. Мозг тоже дымился.
Юра втянул дым в себя. И подумал. Что было бы с ним, если бы она умерла? Всё просто. Его бы тоже не стало.
Глава 31
Свет окутывает меня, проникает под кожу. Я вся напитываюсь им, как нектаром. Кажется, что я и сама есть свет.
Перед собой я вижу отца. Я никогда не знала его близко. И помню только по фотографиям. Когда он умер, я была ещё совсем маленькая.
Мама рассказывала, что он был лётчиком. Она хранила его форму и грамоты. Хвасталась ими передо мной. Рассказывала, каким он был красивым и статным.
И он действительно красив. Даже сейчас, когда я вижу его, то удивляюсь тому, как он похож на того папу с фото. Там он держит меня на руках. Только я уже взрослая…
— Пап, — говорю.
Пытаюсь подойти к нему, но только меня не пускают. Как будто держат за талию и за ноги.
— Пап! — я тяну руки к нему. Он не движется с места. Просто смотрит пронзительно.
Это впервые, когда я вижу его во сне. Однажды в детстве видела, и сейчас.
— Почему ты так редко приходишь ко мне? — плачу я, — Мне тебя не хватает!
Он молчит. Только смотрит внимательно. Не моргает даже. Как статуя, только светится весь…
— Пап! — говорю, — Ну, скажи что-нибудь! Что мне делать?
Я плачу, но слёзы не туманят глаза, как это в жизни бывает. Я отчётливо вижу его ареол. Свет становится ярче и ближе.
Я вижу, как папа подходит. И радуюсь этому! Зря…
В руках у него подушка. Да, самая обычная подушка, каких миллион. Продолговатая, белая. Он крепко сжимает её в пальцах.
— Пап, что ты делаешь? — я пытаюсь отвернуться, вдохнуть поглубже, с запасом. Но вокруг вместо воздуха вакуум.
— Папа, не надо, пожалуйста! — кричу изо всех сил и дёргаюсь что есть мочи.
Он также молча подходит вплотную. И прижимает подушку к лицу…
Мои глаза открываются. С непривычки жмурюсь, когда в один из них светят фонариком.
— Тихо, тихо, — говорит чей-то голос. Мужской.
Мне на лицо опускается маска. Дышать становится легче.
— Не спешим, дышим потихоньку, — всё тот же голос учит меня, как ребёнка, — Вдох насчёт три, выдох насчёт три. Вот тааак! Умница.
Меня гладят по голове, и я чувствую себя поощрённой. Ещё бы попить дали, и вообще хорошо. Хочу сказать, но между губ этот… как его? Катетер, наверное? Какие суют в стоматологии…
«Стоматолог», — мелькает в уме. Андрей. Интересно, а где он сейчас? Знает ли он о том, что я в больнице. Ведь это же больница?
Я оглядываюсь, насколько позволяет ракурс.
— Если можешь без маски дышать, то сними, — говорит медсестра, когда врач удаляется.
Я отодвигаю маску на подбородок. Медсестра помогает мне принять сидячую позу.
— Ребёнок жив? — это первое, что я спрашиваю у неё.
— Жив, жив, не волнуйся! — гладит меня по плечу.
Я расслабляюсь и прижимаюсь спиной к мягким подушкам. Воспоминание недавнего сна, или видения пробивает насквозь. Папа с подушкой в руках! Он хотел задушить меня? Или это такая аллегория подсознания? Вместо подушки мне на лицо надели маску, и стало легче дышать.
Я опять прижимаю маску ко рту, делаю несколько вдохов и выходов, как доктор учил.
— Можно попить? — прошу шепотом у медсестры.
— Да, конечно, — она показывает мне, что рядом на тумбочке есть бутылочка с водой и «соской», чтобы мне было легче.