— А вот тут есть кнопочка, — подносит она мою руку к низу кровати, — Вот здесь, чувствуешь?
Я киваю.
— Нажмёшь, и я приду, — говорит.
Палата опрятная, чистая, светлая. Я только теперь замечаю, что здесь даже есть мягкое кресло в углу и журнальный столик. На кресле вижу пиджак. Он мужской. А на столике портсигар. Это Юркин.
Жалюзи сдвинуты в сторону, весь подоконник усеян цветами. Какие-то в банках. Видимо, ваз не нашлось. Другие в корзиночках. Очень красиво.
— Любуешься? — улыбается медсестра, — Я вот тоже, зайду, и любуюсь. Хоть бы мне такое кто подарил!
В её голосе нет зависти, он звучит по-доброму.
Я тоже улыбаюсь:
— Можете выбрать любой, или даже два, или три. Мне не жалко!
— Тебе нет, а вот муж твой не одобрит, я думаю! Всё у него под контролем. Знаешь, как ругался, когда у тебя случился сбой? Так кричал на докторов, так кричал! Мы его еле успокоили.
— А где он сейчас? — шепчу еле слышно.
— Да, на воздухе. Мы его выгнали. Сказали, что это больница общего профиля, а не психбольница, и психическим здесь лучше не появляться, — сурово излагает она, — Но вообще, он у вас молодец! Первую ночь спал вот тут. Захожу, представляете? А он спит. Вот так развалился, с кресла съехал…
Она демонстрирует мне, как именно Юрка лежал. Я смеюсь.
— Я ему говорю, вы бы пошли домой, душ приняли. А то, говорю, так и завоняться недолго.
Я снова смеюсь! Отчего воздуха в лёгких становится меньше. Прикладываю маску к лицу и вдыхаю.
Медсестра подходит к подоконнику, трогает букеты, гладит лепестки цветов, поправляет атласные ленты.
— Пожалуй, вот этот возьму. Можно? — указывает она на оранжевый, — Мой любимый цвет!
— Да, конечно! — киваю, — Юра не будет против.
Она видит что-то внутри, когда вынимает из банки цветы.
— Ой, тут записка! Прочтите, а то я слепая.
Она протягивает мне маленький квадратик с рисунком с одной стороны.
На другой его стороне написано. «Выздоравливай скорее! Ты нужна мне».
Я кладу его на тумбочку.
— А в других тоже записки? — с интересом вытягиваю шею.
— Ой, да! Тебе их собрать? А нужно, чтобы не перепутать, или все скопом нести? — интересуется медсестра.
— Несите все! — говорю в нетерпении.
«Я жду твоего возвращения», «Настоящий дурак — это я», «Твоя жизнь мне дороже всего», «Прости, если сможешь», «Я буду любить его, как своего».
И все, как одна, написаны от руки. И у всех, кроме одной, абсолютно одинаковый почерк. На одной нарисована морда собаки. И забавная рожица сбоку. И просто буковка «А».
— А эта, в каком была? — я чувствую слабость и снова подношу маску к лицу.
— Ой, — сокрушенно вздыхает медсестра, — Я теперь уже и не узнаю… Говорила же, надо было не смешивать!
Я машу:
— Ничего! Скажите, а здесь был кто-то, кроме моего мужа? Я имею ввиду, другие мужчины приходили в палату?
— Ну… доктора, — говорит.
— Да нет же! Кроме, — нетерпеливо машу.
Женщина думает, как будто вспоминает.
— Да вроде нет. При мне так точно. Я у сменщицы спрошу, может быть, она знает.
Когда она уходит по своим медсестринским делам, я опускаюсь на подушки. Держу эту открыточку в руках. Это же он? Андрей. Значит, он был здесь. Он приехал? Или просто прислал букет с курьером.
Скорее всего, второе. Но ведь он знал, куда присылать? Значит, знал, что со мной случилось.
Я глажу живот. Я чуть не потеряла тебя, моя кроха. Никакой развод не стоит этого.
Глава 32
Вечерело медленно. Где-то на высоком дереве пела птица, предчувствуя сумерки. Листья шумели от ветра. Безмолвие было внутри.
Двое мужчин стояли на улице, возле больничных ворот, и курили.
Один был чуть выше, светловолосый, с почти прозрачными, как будто выцветшими от времени, глазами. Он был заметно старше другого. Но и мудрее на вид.
Второй, чуть пониже. Его волосы были тёмные, с каштановым отливом. Выразительный нос и надбровные дуги. Что-то явно нездешнее виделось любому, кто мог смотреть на него.
Бородка скрывала небольшой подбородок, которого он всегда стеснялся. По его мнению, подбородок мужчины должен быть выдающимся. Это такой же признак мужественности, как и широкие плечи, и большой размер ступни.
У того, другого, черты лица были не столь выразительны. Но как паззл, совпадали. Составляли такую гармоничную картину, все вместе, что любой художник назвал бы это лицо образцовым.
— Ну, и как будем решать? — говорит тот, что повыше. Светловолосый.
Другой смотрит вдаль, не на него. Он отвечает, как будто ждал этого вопроса:
— Решение здесь! — вынимает конверт.
Он помят, сложен вдвое, но запечатан. Как будто получатель долго его теребил, но никак не решался открыть.
— И что же там? — интересуется светловолосый мужчина.
— Здесь тест на отцовство, — говорит другой, — Я его ещё не смотрел.
— И? — вдохнув себя дым сигареты, первый закашливается. Откашлявшись, он договаривает, — Если он мой, ты её отпускаешь со мной?
— Понимаешь, мы прожили с ней долго. Пятнадцать лет вместе. Я, возможно, ей врал иногда. Но кто не врёт? Есть такие?
Другой пожимает плечами.
— Так вот, — продолжает первый, — И тут я узнаю, что она беременна. Не от меня. Это, допустим! Ведь мы же не знаем, кто отец? Представь себе мою реакцию? Вот, что бы ты сделал?
Тот, что уже докурил, суёт руки в карманы:
— Не знаю. Если любил её, то мне было бы всё равно, чей он.
Другой, в руке которого всё ещё дымится недокуренная сигарета, хмыкает неодобрительно:
— Так уж и всё равно?
— Да, — подтверждает тот, — Если любишь женщину, то любишь в ней всё.
Глубоко вздохнув, темноволосый мужчина, произносит:
— Допустим. Просто! Я, вероятно, не такой высокодуховный, как ты. Я птица хищная, а ты травоядный. Такое сравнение, мне кажется, к месту.
— К чему это ты? — недоумевающее хмурится первый.
— Я к тому, — произносит другой, — Что мне нужна компенсация. Если ребёнок твой, то я теряю не только жену. Я теряю женщину, в которую вкладывал деньги. Долгие годы! На которую возлагал надежды. Тебе не понять! Я теряю свой образ жизни. Я теряю гораздо больше, чем просто жену, понимаешь?
Светловолосый, проведя рукой по волосам, усмехается:
— Ты намекаешь на деньги?
— Всё в этой жизни имеет свою цену. И женщины тоже.
Второй заикается, но первый, тот, что сказал, перебивает его:
— Ой, только не говори, что Катька бесценна! Я-то её лучше знаю, чем ты.
— Я услышу, наконец что-то конкретное, а не просто бессвязные мысли лжеца?
Тот, что с бородкой, явно уязвлён. Он опускает глаза, руки в карманах сжимаются. Наверное, будь он настроен иначе, и завязалась бы драка. Но не в этот раз…
— Сейчас мы вскрываем этот конверт, — произносит членораздельно, — Если ребёнок не мой, ты отпишешь мне бизнес, квартиру и машину. Всё отдашь! И забирай эту шлюху! Она мне не нужна.
Кажется, что теперь уязвлён светловолосый. Его лицо напрягается, глаза устремляются на собеседника. Он собирается что-то сказать, но резко берёт себя в руки. И очевидно, говорит совершенно не то, что планировал:
— А если твой? — звучит вопрос из его уст.
Темноволосый вдыхает полной грудью. Закрывает глаза, улыбается.
— То я тебе сам всё отдам.
— Прям-таки, всё? — щурится тот.
— Да, — коротко бросает темноволосый, втянув нижнюю губу в рот и водя языком по ней.
Его собеседник кусает свою, а затем уточняет:
— А сын?
— Говорю же! — начинает второй раздражаться, — Забирай её вместе с приплодом! Сын там, или дочка. Если они не мои, мне плевать.
— Нет, ты не понял, — второй абсолютно спокоен, — Ваш сын с Катей.