Я всё думала, что судьба дала мне отсрочку не зря. Я ведь должна была как-то преподнести ему эту новость. Ну, о том, что ребёнок от мужа.
«Зря обнадёжила, дура!», — ругала себя.
Может, он что-то почувствовал? А может, узнал…
Проще всего было спросить у Коростелёва. Но это значило — снова навлечь на себя его гнев.
Он только стал нормальным. В смысле, прежним! Тем Юркой, которого я знала. В которого была влюблена. За которого вышла. Знай я, что он будет таким, я бы бежала от него, сломя голову…
Но теперь бежать уже поздно. Как это вышло, что я залетела от мужа? Понятия не имею. Но вышло же как-то!
«И к лучшему», — успокаивала себя. Ещё неизвестно, как бы он себя повёл, если бы тест показал отрицательный результат. Стал бы он так великодушен и добр. Или развёлся бы и отсудил всё, что только можно. Да ещё и Вовку забрал. Как и грозился!
В общем, жизнь потекла своим чередом. Но Алёнка в Орёл всё же съездила.
Как выяснилось, у неё там и ещё один повод нашёлся. Она там любовника себе завела. Ей можно! Она ведь не замужем.
— Вот, — говорит, и вынимает письмо, без марок и адреса.
— Это что? — я смотрю, удивляясь тому, что оно запечатано.
— Уже двадцать первый век на дворе, а вы всё посредствам писем общаетесь. Как в средневековье, ей Богу! — вместо ответа, говорит.
Разувается, и проходит.
Я пригласила её, пока Юрка на работе. А бабуля повела детей, кого куда. Одну на танцы, хотя она уже сама ходит. Другого на борьбу, где он, как сказал муж, «формирует мужские качества».
Я только в тайне надеюсь, что бить женщин у него не проявится со временем…
Синяки на лице заживают быстрее. А вот синяки на душе ещё долго болят!
— Ты была у него? Ты его видела? Что он сказал? Почему он не пишет? — забрасываю Алёнку вопросами, пока она пьёт, как жираф, вытянув шею.
— Да была! А письмо от кого, по-твоему? Сама что ли его написала? — говорит она сдавленно, — Кстати, не распечатывала, если что! Можешь убедиться. Это ваши тайны мадридского двора, мне они не интересны.
«А как же? Заливай», — усмехаюсь про себя. Ещё как интересны! Так интересны, что ты будешь сидеть тут, дожидаясь, пока я расскажу тебе, что же в этом письме.
А я удаляюсь в спальню. Слышу, как Алёнка по-хозяйски включает телевизор у нас на кухне. Шлёпает дверцами холодильника. Ищет еду…
Я сажусь на кровать. Выдыхаю и раскрываю конверт.
Письмо короткое. Лаконичное. Он не так многословен, каким был раньше. Вспоминаю, как мы болтали по телефону…
«Катя, прости! Я не могу. Я думаю, ты должна остаться с мужем. Так будет лучше для нас обоих. Я никогда не забуду того, что между нами случилось. Эта чудесная ночь навсегда в моей памяти. Уверен, ты будешь счастлива. Всё в жизни рано, или поздно, становится на свои места. Андрей».
Я кусаю губу. Перечитываю несколько раз. Пока почти не выучиваю его наизусть. И, даже когда отрываю глаза от письма, его строчки бегут перед мысленным взором.
«Чудесная ночь… никогда не забуду… ты должна… будешь счастлива».
— Он виделся с ним! — говорю, выбегая на кухню.
— Кто? С кем? Подожди! — шепчет Алёнка.
Она нашла по телевизору турецкий сериал. Он ей интереснее, чем моя реальная жизнь.
— Коростелёв с Андреем!
— Да с чего ты взяла? — недоумевает Алёнка.
Я сую письмо ей и жду, пока она прочитает.
— Видишь! — говорю, убеждённая в своей правоте, — Ты посмотри, что он пишет! Это же не его слова, Лен? С чего он вдруг так изменился?
— Ну, мало ли, — пожимает плечами.
Я хмурюсь и сажусь на стул рядом с ней:
— Ты мне чего-то не рассказала? — толкаю подругу, — Колись!
Она не решается. Долго мнётся, месит слова в голове, пока не выпаливает на ходу:
— У него появилась другая!
— Другая? — шепчу.
Алёнка вздыхает, как будто злится на себя за то, что сказала. Мычит и толкается:
— Да! Кать, прости!
— Ты тут причём? — отзываюсь я вяло.
Тогда ясно. Вот всё и встало на свои места. Возможно, у него уже тогда была женщина, которой он тоже со мной изменил? Я этого не исключаю. А что? Он мужчина заметный. Тем более, стоматолог. Кто не хочет иметь стоматолога в мужьях?
— Кать, ты расстроилась? — тянет Алёнка меня за рукав.
Я мотаю головой из стороны в сторону. Хотя, да! Я расстроилась. До слёз. Которых не скрыть.
Сейчас любая мелочь меня расстраивает. А уж такое, и подавно!
Я опускаю голову Алёнке на плечо и рыдаю взахлёб.
— Мыльная опера, блин! — чертыхается подруга. И хочет переключить канал.
Как вдруг возвращается муж.
— А чего вы тут сидите? — заходит на кухню.
Алёнка незаметно комкает письмо в кулаке. Хорошо, что оно у неё. Я бы ещё с дуру выронила…
— Смотрим телек, а что? — отвечает.
— Кать, ты плачешь? — муж садится на корточки возле меня.
— Да это она от сериала! Вон, там страсти такие, что я сама сейчас разрыдаюсь, — прикладывает Алёнка ладонь к сердцу. А вторую так и сжимает в кулак вместе с моим письмом.
— Котёнок, ну не плачь! — говорит он, убирая от лица мои волосы.
— А чего ты пришёл? — бросаю сдавленно.
— Я? На обед, — говорит, — Я теперь решил, что буду каждый день дома обедать.
— Вот ещё, — говорю я.
Алёнка толкает в плечо:
— А ну, иди мужа корми! Не отлынивай!
Она, как и все вокруг нас, думает, что счёт равный «один: один». Мы сыграли вничью. И теперь, ни я не в праве ругаться на мужа, ни он не имеет законного права катить на меня бочку. Ведь ребёнок его! А значит, зря упрекал.
— Сиди, я сам, — гладит Юрка мои колени.
А подруга вздыхает:
— Вот повезло тебе с мужем, Катюх! Мне бы такого!
Глава 36
Перед сном Юрка теперь ежедневно массирует «мои задние лапы». Я охотно ему поддаюсь.
— Так привыкну, — говорю.
— Привыкай, — смотрит искоса.
Он изменился. Бородка теперь не торчит, как раньше. Теперь она короткая и фигурная. Взгляд постоянно на стрёме. Наблюдает за мной, где бы я ни была.
То боится, что я упаду. То переживает, что не наемся.
Животик растёт. Уже, если лечь на спину, то и ног не увижу. Так и лежу, ощущая только, но, не видя, как мои ступни превращаются в тесто под действием Юркиных рук.
Он завершает массаж. И я уже собираюсь подняться, как вдруг…
— Ой! — хватаюсь я за живот.
— Что? — Юрка тут же подскакивает — Что, Кать?
Я тяну носом воздух в себя. Щупаю между ногами. Там мокро.
— Это кровь, или вода? Кровь, или вода? Юр, посмотри! Скажи мне!
— Это…Э…то вода! Это прозрачное, Кать. Нет тут крови! Что это значит?
Он суетится и машет руками. У меня начинается схватка.
— Рожаю, — шепчу.
Он тащит меня на себе. Мама, которая успела прикорнуть на диване, протягивает мою сумку. Та давно уже собрана ею. И ждёт своего часа.
— Но ведь рано ещё, — говорю, а сама чуть не рыдаю взахлёб.
Иринка с Вовчиком вышли из спален. Оба напуганы, перебивают друг друга.
— Мам, это роды, да? Роды?
— Мам, ты опять в больницу поедешь?
Тут шефство над ними берёт наша бабушка:
— Да, мама поедет в больницу. И вернётся оттуда уже с малышом. Ясно вам?
Вовка радуется, а Иришка уже так по-взрослому, взволнованно смотрит.
— Всё будет хорошо, — говорю.
Мы обнимаемся. И я не исключаю, что это в последний раз. Что я в последний раз вижу детей и маму. И обнимаю их ещё раз.
— Всё, всё, идите! — отправляет нас мама.
Машину Юрка ведёт осторожно, но быстро. Какими-то окольными тропами умудряется добраться до роддома в рекордные сроки. Я мучаюсь на заднем сидении. Он постоянно интересуется лихорадочным голосом:
— Как? Катя? Как?
Ответом ему служат мои стоны.