В больнице меня раздевают, сажают на кресло, как инвалида. Я плачу и не могу отцепиться от Юркиной тёплой руки.
— Если что, позаботься о детях, — шепчу.
— Можно с ней? — просит он.
— У вас договорные роды? Совместные? — интересуется приёмный врач.
— Нет, но я заплачу! — умоляет.
В другой раз я бы заартачилась и не пустила его. В самые первые роды со мной была мама. Во вторые — Алёнка. Но сейчас их нет. Одна вообще не в курсе, что я уже укатила в роддом. Другая дома, следит за детьми.
— Пожалуйста, — вторю ему.
Меня увозят. А Юрка остаётся стоять, растерянно глядя. Я плачу и не могу остановиться. Как будто уверена в том, что умру.
Уже в родовой, которая здесь одиночная, я вижу не одного, а сразу нескольких докторов. Меня привозят в беспамятстве.
Я одна! Совершенно одна. Этим людям плевать на меня. На ребёнка. Почему мне так плохо. И так страшно…
Вдруг один из докторов берёт меня за руку как-то иначе. Он стоит в изголовье. Другие в ногах. Я на кресле.
— Сама родишь, девочка! — слышу.
— Тужься, ну же! — кричит медсестра.
— Не могу, — в бессилии я опадаю.
— Котёнок, давай, ты справишься, — шепчет Юркин голос у самого уха.
Я думаю, что это галлюцинация. Но, нет! Это он. Он держит меня за руку. Он каким-то образом сумел пробиться сюда. И сейчас я очень рада этому.
— Больно, — мычу.
— Котёнок, давай. Роди мне сына, — просит Юрка.
Я усмехаюсь, повлажневшие волосы лезут в глаза. Он заправляет их под медицинскую шапочку.
— Или дочку роди! Кого хочешь, роди. Я их всех любить буду.
Медсестра улыбается. Она в маске. И я могу видеть только её глаза.
Юрка тоже в маске, потому и не узнала его.
— Только не смотри туда, ладно? — прошу его.
— Ничего, ничего, пусть посмотрит! — подбадривают медсёстры, — Вот и проверим, насколько силён. А то в жизни-то они все сильные, а как увидят, так сознание и теряют.
— Юр, не смотри, — я вцепляюсь в его руку.
— Хорошо, хорошо, я не буду, — он накрывает мою руку своей.
Схватки следуют одна за другой. Учащаются. Я уже не мычу, а ору! И цепляюсь за его руку, как за спасательный круг.
«Этот третий ребёнок будет лёгким», — говорили они.
«Ты родишь его, даже испугаться не успеешь», — говорили они.
Я мечусь и мучаюсь, меня разрывает на части. И всё это время Юрка рядом со мной. Он держит меня за руку, гладит по голове.
— Ненавижу тебя, — говорю я в сердцах.
— Ничего! — утешает его медсестра, — Это они все так, начинают ненавидеть, могут и матом крыть. А потом прощения просят! Не обращай внимания на неё.
Но я повторяю, чтобы слышали все:
— Ненавижу тебя! Гад! Урод! Тварь! Ублюдок!
— Оооо, полилось, — говорит акушерка.
Что там из меня полилось, я не знаю. Но чувствую, как что-то выходит… С хлипом, с хлюпаньем, с треском. Но покидает моё тело. Принося с собой облегчение, сродни блаженству.
Я без сил лежу на спине. Даже стонать не могу. Шапочка съехала. Рот приоткрыт. А глаза, наоборот, прикрыты.
— Кто там? — шепчу.
Слышу женское:
— Эй! Папаша! Пуповину перерезать будешь?
Спустя пару минут вижу Юрку. Тот уже сдвинул маску на подбородок. Улыбается, глядя на кроху. Тот ещё грязненький. Юрка в халате, так что не страшно.
— А кто узелок завязал? Папа! — качает малыша на руках.
Я не могу сдержать слёз. Наверное, эти роды запомню надолго.
— А вот и мамочка наша! Смотри, — демонстрирует мне крохотулю.
Волосики светлые. Почти золотистые. Глазок не видно пока…
«Светловолосый», — в туманном забвении думаю я. Он же светловолосый!
— Мальчик! — объявляет медсестра за моей спиной, называет параметры.
Я не стремлюсь их запомнить. Тяну руки к ребёнку.
Наверное, волосы — это временно. У Иришки сразу были густые и тёмные. А вот Вовка был лысенький. Так что все по-разному рождаются. И это ещё ни о чём не говорит.
— Как назовём это чудо? — интересуется муж.
Я улыбаюсь сквозь слёзы.
— Знаю я одно имечко на буковку А, — продолжает.
У меня с лица сходит улыбка.
— Альберт! В честь отца моего, — говорит, — А ты что подумала?
Глава 37
Время летит. Сын растёт. И становится всё меньше похожим на кого-то из нас. Я всё надеюсь, что его волосы потемнеют. И глаза тоже станут карие. Но чудес не бывает! И меня всё чаще одолевают мысли о том, что я схожу с ума…
Юрка души не чает в сыне. Мне кажется, он с Вовкой так не возился, как возится с Аликом.
— Созрел для отцовства, — любуется мама, когда они вместе играют.
Я тоже любуюсь. Но теперь, зная Юрку… Боюсь!
Ведь не слепой же он? Видит, что сын на него не похож. Вдруг сломается, перемкнёт? Как тогда? И его тёмная сторона затмит светлую. И он опять ополчит на меня свою злость.
Я собираю по полу игрушки. Ириша уже встречается с парнем. У неё первая любовь. Он приходит за ней, робко стучится в дверь. Если я открываю, то краснеет и улыбается. А если отец, то бледнеет и заикается.
Я не напоминала Юрке о той его связи с юной любовницей. Как и он ни разу не упомянул об Андрее.
Забыла ли я? Вряд ли! Тем более…
Я снова смотрю на светловолосую голову спящего сына. Невозможно! Ведь тест показал, что отец Юра. Он иначе прогнал бы меня. Ведь не стал бы мой муж растить чужого ребёнка?
Я с содроганием вспоминаю теперь, как он предлагал мне сдать его на руки, написать отказ в роддоме. Господи, как это страшно! Ведь я поэтому ушла от него. Даже не потому, что он бил меня. Всего-то, два раза ударил…
Иногда я думаю, что заслужила. В те дни, когда снова мерещится схожесть Алика и Андрея.
Юрка заходит в детскую, когда я поправляю одеялко на сыне. Обнимает меня сзади.
— Спит как сурок.
Я улыбаюсь:
— Как суслик.
— Как хомячок, — перебирает Юрка всех грызунов.
Мы выходим, осторожно закрываем дверь. На кухне делаю кофе себе и ему.
— Слушай, Катён. Я вот что думаю, может быть, дом купить? Ну, квартира уже как бы немного тесновата становится?
— Ну, я же больше не стану рожать, — говорю.
Он усмехается:
— Мало ли.
Я качаю головой отрицательно:
— Даже не думай! Я уже старенькая.
— Ты? — он хватает меня за подол, — А ну, иди сюда! Моя старушка.
Усадив на колени, он гладит меня по плечам:
— Заведём собаку, будем чаще на воздухе бывать. Может, твоя мама к нам переедет?
— А твоя? — я опускаю глаза.
После той сцены в здании суда, когда она избила меня сумочкой, мы с ней толком не виделись.
Юрка говорит, что мама стыдится сюда приходить. Много плачет и часто жалуется на сердце.
— Юр! — говорю, не выдержав. Чувствую, как ему больно, — Я завтра пойду к ней и помирюсь, ясно? Она же внука не видела даже! Ну, разве так можно?
— Тшшш, — он прикладывает палец к моим губам, — Ребёнка разбудишь.
Опомнившись, я замолкаю.
— Помиритесь, дай время. На новый год я думаю всех собрать. Вот тогда и помиритесь.
— Тоже мысль, — обнимаю Юрку за шею. Веду по нему взглядом.
Он тоже смотрит на меня как-то задумчиво:
— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?
Я смотрю на него:
— Так сильно, что убил бы?
Эта мысль, так случайно озвученная мною, ошпаривает, как кипятком. Юрка в ответ напрягается, как будто примеривает эту возможность.
— Ты мог бы убить меня? — я решаю не останавливаться на этом.
Он сжимает меня крепче, утыкается носом мне в грудь:
— Тогда мне и самому пришлось бы убиться.
Я погружаю пальцы в его жёсткие волосы:
— Я боюсь тебя, Юр.
Он усмехается:
— Я и сам себя иногда боюсь. Не поверишь! — затем, вздохнув и отодвинувшись, он опять смотрит прямо мне в глаза, — Но это даже хорошо, что теперь ты знаешь меня настоящего. Я не стану обещать и клясться, Кать! Но я буду очень стараться, чтобы ты больше никогда меня не боялась. Правда!