Это действительно так, я слышу и чувствую это. Но его слова влекут за собой и ответные.
— А я, — начинаю, — Я буду стараться больше никогда тебя не злить.
— Зли! — упорствует Юрка, — Но только немножко.
— И не врать, — добавляю и смотрю на него требовательно.
— Не врать! — машет он головой, — Никогда! И ни о чём.
Мы скрепляем клятву на мизинчиках. Юрка снимает меня с колен и уводит, держа за мизинчик, с кухни.
— А кофе? — оборачиваюсь я.
Он смеётся:
— Потом!
Мы закрываемся в спальне. Кажется, нужно скрепить наши слова и ещё кое-чем. Чем-то плотским…
Он раздевает меня, целует всё, до чего может дотянуться. Я ощущаю, как полыхают соски, и низ живота отзывается томящейся болью.
Опрокинув меня на постель, он ищет в тумбочке что-то.
— Чего ты там делаешь? — приподнимаюсь я на локтях.
— Вот! — достаёт он ту самую смазку с клубникой, которую мы так и не открыли.
Я запрокидываю голову назад, а затем опять смотрю на него, чуть раздвинув колени.
— А ты проверь? Там, кажется, итак достаточно.
Юрка спешит проверить. И мы обнимаемся, сливаемся в одно целое. Почти также, как было давно. И как будто прошла эта боль, этот страх. Я хочу его простить! И себя тоже. Это нужно нам обоим, чтобы начать всё с нуля.
Глава 38
Документ, на котором написаны цифры, жжёт руки. Я бы хотела не смотреть туда. Но придётся! Раз уж я решилась на это, то нужно идти до конца.
Я собрала всё, что необходимо для теста на отцовство. От Юрки и от Алика.
Ночами мне снится сон про то, как Андрей стоит над постелью и смотрит на меня. Так смотрит! И от его взгляда мне хочется открыть глаза поскорее, но я никак не могу. А когда умудряюсь открыть, то его уже нет…
Что мне даст это знание? То, что Юрка меня обманул? Но зачем ему это? Не он ли сам с такой ненавистью, с таким презрением отзывался о ребёнке, которого я нагуляла.
Но тот тест, который подтвердил его отцовство, мог быть ошибочным. Ведь мог же? Случаются ошибки. Данные путают. Да мало ли что!
И что тогда? Если Андрей его отец, а Юрка не в курсе? Это значит…
«О, Господи», — я порываюсь порвать документы. Но в последнюю секунду себя останавливаю. Что изменится? Я ведь не смогу спокойно спать, жить, есть, пока не удостоверюсь. И всё равно пойду делать тест.
Так лучше сейчас. Разом всё решить. И снять с себя этот груз.
Я сглатываю, кусаю губу. Закрываю глаза, чтобы не сразу видеть. Молюсь про себя, чтобы тест оказался таким же, как прошлый. Пускай отцом Алика будет мой муж. Это снимет все вопросы, избавит меня от этой муки…
«Интерпретация», — достигаю я строчки. Рядом стоит цифра 0…
«Вероятность отцовства» — 0%.
«Предполагаемый отец исключается, как биологический отец пренатального образца, полученного от матери. Это заключение основано на несовпадении аллей, наблюдаемых в перечисленных локусах, индекс отцовства равен 0. У предполагаемого отца нет генетических маркеров, которые должны быть переданы ребёнку биологическим отцом. Вероятность отцовства равна 0%», — читаю заключение в конце.
И чуть не теряю сознание! Хочется закричать, порвать эти бумаги, потоптаться по ним. Но от этого ничего не изменится. Он всё равно не его.
Я сажусь на лавочку и пытаюсь дышать ровно и не плакать.
В этот момент слышу голос. Уже позабытый, женский, чуть надтреснутый.
— Катя? — произносит он.
Я поднимаю глаза и вижу свекровь. Маму Юрки. Первый порыв — это встать и поздороваться. Я сворачиваю бумаги в трубочку и пихаю их в сумку. Нужно будет сжечь! Чтобы Алик не нашёл их случайно и не стал рисовать на оборотной стороне свои детские каракули…
— Здравствуйте, Инна Ивановна, — говорю как можно ровнее.
Свекровь смотрит на меня долго и пристально. Затем шмыгает носом:
— Здравствуй, Катя.
Мы стоим, в молчании. Друг напротив друга. Раньше, встретившись вот так, могли проболтать как минимум полчаса. О внуках и о погоде, о закрутках на зиму и ценах на молоко.
— Присядем? — неожиданно просит. И кивает на лавочку, с которой я только что поднялась.
Я киваю:
— Давайте.
Мы садимся, я расправляю полы вязаной юбочки. Она мнёт в руках свои перчатки.
— А вы что тут делали? — интересуюсь, чтобы как-то начать разговор.
— Да, здоровье поправить пришла. Анализы всякие… — машет она.
— Болеете чем-то? — хмурюсь.
Свекровь усмехается:
— В моём возрасте, Катенька, не болеть, значит уже быть мёртвой.
— Да, ну вас! Скажите тоже! — смеюсь коротко.
Эта вспышка прежней беседы, такой, какой она могла быть, если бы не… Прибивает обоих. Вынуждает молчать.
Я слышу судорожный вздох сбоку. И поворачиваюсь к ней. Она так прикусила губу, что та побелела.
— Прости меня, — шепчет.
— Мне не за что, — отвергаю её слова.
— Есть, — кивает свекровь с тяжким вздохом, — И не только тебе.
Я вопросительно смотрю на неё, но не решаюсь уточнить, что она имела ввиду.
Инна Ивановна всегда была худощавой и жилистой, не в пример моей маме, розовой, как помидор.
А теперь совсем исхудала, как-то усохла. И мне правда становится страшно, что у неё там со здоровьем? А Юрка в курсе? Вдруг она болеет чем-то серьёзным…
Но она не даёт мне свернуть на эту тему. Так как следующая фраза, которую она произносит, заставляет меня молчать.
— Я хочу рассказать тебе одну вещь. Раз уж вы снова сошлись. Пускай это будет не только моей тайной, но и чьей-то ещё. Я устала!
Я, затаив дыхание, слушаю. О чём она?
— Я ведь не на тебя злилась, Катя. На себя! — свекровь усмехается, взгляд устремлён в пустоту, — В юности я была очень красивой.
— Я верю! — вставляю с улыбкой.
— Мы же с его отцом рано встретились. Поженились, хотели детей завести. Ну, чтобы как у всех. Он — мужчина здоровый, я тоже. А детей всё не было, и не было. А тут поехала я отдыхать к тётке своей, по матери. Море, солнце, красота!
Она как будто уже не со мной. Погрузилась в свои воспоминания так, что взгляд помутнел. Здесь только её оболочка, а душа там, где мне не видно…
— Был там мужчина один. Сватал меня. Ну, как сватал? В общем-то, он знал, что я замужем. Но говорил — разведись! Просил уехать за ним в горы. На Кавказ. Красивый был жутко! Нет, отец Юркин тоже был красивый. Но по-другому. А ведь я никогда и ни с кем, кроме него, не была…
Я кусаю губу, ощущаю, как стекает капелька пота под платьем на спине. Кажется, мы приближаемся к главному…
— Это было как… вспышка! Затмение. Страсть охватила обоих. Знаешь, как в кино! Я даже не думала, что это возможно. Оглянулась потом… Матерь Божья! Я ли то была? Я, — она кивает утвердительно и смиренно.
Я боюсь даже слово вставить. И уже представляю себе её, молодую, горячую, в объятиях некого… Кто он? Кавказец?
— Забеременела я от него. Домой вернулась уже в положении.
— А он? — вырывается.
— Кто? — она смотрит на меня, как будто удивляется, что здесь, на лавочке, кроме неё есть кто-то ещё.
— Ну, этот мужчина другой, с моря?
— Аааа, — она улыбается, — Он не знал. И никогда не узнает. Что у него вырос сын. Прекрасный, высокий, красивый и сильный мужчина. И уже трое внуков.
«Двое», — думаю я.
— А муж? — рискую спросить.
— А что муж? — она улыбается как-то печально, — Он любил меня, я его очень любила. Сделали вид, что ребёнок его.
— А он знал… Ну, что это не так? — утоняю почти шепотом.
Свекровь пожимает плечами:
— Если и знал, то никогда ни словом единым меня не попрекнул в этом.
Я вспоминаю. На фото они оба чёрные. В смысле, брюнеты! И он, и она. И Юрка брюнет. Так проще, наверное? Цвет волос и глаз всё же имеет значение. А вот мне как быть? Как объяснить то, что один из наших птенчиков имеет другое оперение?