На станции Григорий остановился. От мотора несло удушливым жаром. Он вышел из кабины, размял затекшие ноги, зашел в железнодорожный ларек, купил бутылку лимонада и прямо у прилавка выпил с жадностью всю воду.
— Дай-ка мне еще пачку «Севера», коробку конфет и пряников килограмм, — сказал он продавцу.
На улице Григорий распечатал пачку папирос, закурил. От усталости дрожали руки. С самого утра он нигде не останавливался, спешил домой. Он не предполагал, что в командировке придется пробыть более двух недель. Думал получить из ремонта машину, закупить, что наказал директор, и домой. Но не вышло. Пока какую вещь достанешь, намыкаешься. Теперь осталось немного. Два километра по грейдерной дороге — и в совхозе.
Выкурив папиросу, он сел за руль. Машина тронулась с места и накренилась набок. Приоткрыв дверцу, Григорий выглянул. «Яма. Ничего, вылезем». Неожиданно он увидел Марину. Она выбежала из-за угла почты и направилась к вокзалу, махая кому-то рукой.
Григорий выключил мотор, вылез из кабины.
Белая кофта Марины мелькнула на миг в привокзальной толпе и исчезла. С грохотом надвигался на приземистый кирпичный вокзал поезд. Но словно в последнюю минуту пожалел, проскочил мимо. Паровоз пустил пары, будто отдувался от усталости, остановился.
Григорий с разбегу перескочил порожки и, оказавшись на перроне, пронизал глазами толпу, разыскивая жену. С разных сторон его толкали мешки, чемоданы, плетеные корзинки. Но он не обращал на них внимания. Его взгляд метался по перрону. Вдруг глаза впились в хвост поезда. Марина приподняла узкую юбку и — голым коленом на подножку последнего вагона. Потом взяла чемодан, который ей подал человек в сером костюме, и скрылась в вагоне.
Григорий рванулся с места, петляя среди сновавших туда и сюда людей, побежал к последнему вагону. Но поезд тронулся. «Куда же она поехала?» — разгадывал он. С нарастающей скоростью проплывали перед ним вагоны. Вот пронеслись и открытые окна последнего. Марины — не видно. Его охватила тревога: «Не случилось ли чего дома?»
Быстро возвратился он к автомашине, резко надавил на стартер. Машина будто выпрыгнула из ямы, набрала скорость и вскоре оставила позади станцию.
— Папа, ну где ты так долго был? Я тебя заждался! — слышался ему издалека звонкий голос Игорька. Он всегда его ждет. Много у него с отцом дел. Там, в уголке, где отвели Игорю место для игрушек, лежит недостроенный самолет, а в сенях — дрожки без колес. Ждет ли он его теперь? Не забыл ли? Сам Григорий частенько его вспоминал в командировке. Иногда он во сне чувствовал, будто Игорек был рядом, садился верхом и скакал: «Гоп, гоп…» Григорию хотелось повернуться на бок, но он боялся, как бы не упал Игорек. Вдруг вскакивал и — рукой по постели. Но никого: приснилось.
Приехав в село, Григорий сразу направился домой. Высокий тополь встретил хозяина радушным шепотком листьев. Разбросав по сторонам сучья, он будто распрямил богатырские плечи, гордился своей могучей силой и красотой. А рядом с ним наклонилась чахлая березка с кривым коленцем, посаженная Мариной после свадьбы.
Григорий подошел к дому. На двери висел большой навесной замок. «Куда они ушли?» Бегом бросился к школе. Поднялся на крыльцо, застучал каблуками по коридору и рванул дверь. В квартире — тишина. Через открытое окно передней комнаты слышно было, как во дворе тети Маши кудахтала курица. Страх овладел им, почти такой же, как там, за рекой, в лесу, когда отца придавило спиленным деревом. Тогда мужики для армии заготовляли лес. Отец ничком уткнулся в траву, стонал протяжно, глухо. Григорий снял с него фуражку. Клок мокрых волос прилип ко лбу. Отец открыл помутневшие безжизненные глаза, тихо-тихо попросил:
— Сынок, дай водицы…
А к вечеру он умер.
Предчувствие беды сковало Григория. Он медленно подошел ко входу во вторую комнату, вяло сдвинул портьеры.
Игорек, сидя на полу, играл в своем уголке. Заметив Григория, он легко и быстро вскочил, подбежал. От радости у него дрожали губы.
— Папочка! — сказал он. — На ручки!
— Здравствуй, сынок! — взволнованно произнес Григорий.
Он поднял Игорька, и тот, ощупывая его заросшее в командировке лицо, жаловался:
— Ты приехал, а мама уехала на паровозике.
Анастасия Семеновна лежала на постели лицом к стене, укрывшись пуховым платком, и голоса своего не подавала.
— Почему переехали сюда? — спросил у нее Григорий.
— Прости меня, Гриша… Заболела… И сердце, и голова болит, — слабым голосом заговорила она. — Не знала я всей вашей истории. А как узнала, видишь, слегла. Видно, помру скоро. При них-то держалась, а как уехали, сразу свалилась…