Я не могу прижать струны к грифу.
Малейшее давление вызывает кровавые волдыри.
Я больше не могу держать смычок.
Во всем виноват совенок внутри меня.
– Боже, выглядит совсем плохо, – говорит альтистка.
– Серьезная проблема, – говорит первая скрипка. – Дай рукам отдохнуть. Иди домой, Тайни. Твоим пальцам явно нужен отдых. Дальше мы как-нибудь без тебя.
Вторая скрипка, поджав губы, изучает ноты.
– Дайте мне пару минут, – говорю я. – Это какая-то реакция. Сейчас все пройдет.
Первая скрипка смотрит в телефон. Не сомневаюсь: она ищет в телефонной книжке номер виолончелистки на замену.
Вторая скрипка продолжает изучать ноты.
Щеки альтистки заливает румянец жалости.
Я укладываю виолончель в футляр и застегиваю его.
– Наверное, я пойду, дам рукам отдохнуть, – говорю я.
– Береги себя, – говорит вторая скрипка.
– Может быть, это и к лучшему, – говорит первая скрипка.
Альтистка печально вздыхает в знак поддержки.
– Пока-пока, – говорит она.
Как только я, шаркая, выхожу в коридор, они втроем начинают играть какое-то новое произведение. Откладывают в сторону музыку для квартета и пылко набрасываются на произведение, в котором нет места виолончели. Это знаменитые «Миниатюры» Дворжака для альта и двух скрипок. Музыка дразнит меня, гонит по длинному коридору и выталкивает в большой мир.
Я снова сажусь в свою маленькую машинку и еду домой.
«Ничего, ничего страшного, – говорит внутри меня совенок. – Я все, что тебе нужно в жизни».
Той ночью я резко просыпаюсь, когда совенок снимается с якоря и пускается в плаванье внутри меня, ловко орудуя мускулистым телом. Сейчас она переживает ранний кембрийский период, но ее уже, без сомнений, можно отнести к типу хордовых. У нее сильные плавники. Пока это скорее рыбка, чем птичка. Она бросается исследовать мир внутри меня с поистине эпическим размахом. Когда совенок заплывает мне за глазные яблоки и приказывает открыть глаза, я обнаруживаю, что мы с ней способны видеть в темноте. Вместо черного вакуума я вижу фотоны, которые по спирали разлетаются во всех направлениях, и совенок визжит от восторга, и я вместе с ней.
– Цок, глок-глок-глок! – хрипло кудахчем мы.
– Что? Что случилось? – в тревоге спрашивает муж, переворачиваясь во сне на спину. Почему сон так похож на смерть? Муж лежит словно восковой. Внезапно мне становится страшно, что я каким-то образом потеряю мужа, а если это произойдет, что же тогда будет со мной? И я целую его в губы снова и снова, пока он не открывает глаза и не улыбается.
– Что такое?
– Я почувствовала шевеления.
И он забывает о моих пикантных выделениях и заключает меня в объятия, а потом кладет теплую руку мне на живот и, почувствовав под ладонью движение, словно виляние рыбного хвостика, без малейшего смущения начинает плакать. Я обнимаю его. Мы оба плачем, но по разным причинам.
К утру малышка-сова так тонко сонастроилась с миром, что чует замороженную куриную печень, спрятанную в морозилке. Она реагирует очень бурно, и мне не остается ничего другого, как открыть морозилку и достать печень. Когда мы набрасываемся на нее, совенок внутри меня поднимает голову и трепещет едва проклюнувшимися крылышками, будто хочет сказать: «Ешь, милая мамочка, и строй для меня гнездо!» Кусочки печени оттаивают у меня во рту. Я глотаю их и чувствую, как печень проскальзывает вниз по пищеводу. Назад дороги нет. Я связана с этим ребенком, как связана со стучащим сердцем у себя в груди.
В тот же день я копаю червяков в саду и смотрю, как они извиваются у меня на ладони. Я слышу, что в доме звонит телефон, и не подхожу.
Ко второй половине дня совенок убеждает меня связаться с учениками и одному за одним отменить урок. Потом я звоню партнершам по струнному квартету: сначала второй скрипке, потом альтистке и в последнюю очередь первой скрипке. Я сообщаю им, что какое-то время не смогу посещать репетиции, и даю им благословение на вызов временной виолончелистки.