– Чего вы от меня хотите? – спрашивает женщина.
– Извините, но вашу собаку только что сбила машина.
Я стараюсь говорить мягко. Указываю в сторону мертвого пса.
Женщина презрительно кривится, кожа мелко искрит, как при электрическом разряде.
– Это не моя собака, – говорит женщина. – Я терпеть не могу эту собаку. Она целыми днями гадит на мой газон. У меня вообще нет собак. Погодите-ка. Мне кажется, это вообще никакая не собака. Просто какое-то дерьмо посреди дороги. Что вам нужно? Не вы ли вечно крадете алюминиевые банки из моего мусорного бака? Да, мать твою! Так и есть!
Она толкает меня в грудь.
– Еще раз увижу тебя у своего дома – вынесу ружье, – говорит она. – Вот засранка!
Вернувшись с прогулки домой, я накидываю на плечи куртку, нахожу ключи от машины и уезжаю. Я не записывалась на прием, но, по моим представлениям, женщины там, куда я еду, должны быть готовы к появлению на пороге кого-то вроде меня. Здание приземистое, облицованное кирпичом, и парковка битком. Приходится парковать машину на другой стороне улицы, а потом идти мимо компании людей с плакатами, на которых абортированные плоды увеличены до размеров четырехлетних детей. Клены вдоль улицы кишат вороньем. Вороны смотрят на меня сверху вниз осуждающе, но я не реагирую на их мелкие изобличения. В приемной беременные девочки-подростки держатся за руки со своими лучшими подружками. Из уважения к праву на личную жизнь мы стараемся не смотреть друг другу в глаза. Когда женщина с добрым лицом в вязанном крючком кардигане выкликает мое имя, я следую за ней в маленький, огороженный со всех сторон отсек и рассказываю свою историю. Я рассказываю все от начала до конца: про сову, мою дорогую, лютую и нежную любовницу, про то, что внутри меня растет совенок. Меня бесит звук собственного голоса, который так жалко дрожит. Женщина меня не осуждает. Отсутствие какого-либо осуждения делает ее абсолютно бесполезной для меня. Меня злит, что она, скорее всего, не выскажет свою точку зрения. Я всей душой желаю, чтобы она взяла мои ладони в свои, по-матерински обняла и сказала: «Конечно, ты должна избавиться от этого ребенка». Но она ничего такого не говорит. Ее отчужденность подобна пытке. Слезы наводняют мои глаза.
Женщина с добрым лицом в кардигане протягивает мне упаковку салфеток.
– Милая, никто не может принять это решение за тебя, – говорит она. – Не спеши, плачь сколько понадобится. Поплачь хорошенько, дорогая. Если решишься, дай нам знать. Вот моя визитка.
Она кладет визитку на стол. Дважды стучит по ней пальцем. Потом она выходит в коридор и закрывает за собой дверь, чтобы я могла хорошенько поплакать без посторонних глаз.
Теперь, когда мы снова остались один на один, совенок начинает хлопотать у меня внутри, нашептывать в ухо, убеждать меня отказаться от своей идеи. Говорит, что готовится применить силу, но предпочтет мое содействие. Я молюсь, чтобы случился выкидыш.
На обратном пути домой из клиники я чувствую такое нервное возбуждение, такую рассеянность, что в сознание помимо моей воли протискиваются болезненные воспоминания из детства. Я вспоминаю день, когда папа повез меня в зоопарк.
Мы жили в городе, который люди сентиментально прозвали сонным захолустьем. Так было до тех пор, пока в горах не обнаружили какую-то редкую руду, и наше сонное захолустье в одночасье превратилось в бурно развивающийся город. Когда я родилась, по всему периметру города полыхали кучи промышленных отходов, воздух был отравлен дымом и копотью, и население выросло так стремительно, что город раскололся на враждующие между собой районы. Отец говорил, что есть хорошие районы, где улицы прямые, чистые и освещенные и где люди неотступно подчиняются закону, а есть плохие, где улицы грязные и узкие, по ним толпами бродят барыги и бомжи-дегенераты, а люди живут как дикие звери. Между районами пролегала граница, на которой зарево встречалось с маревом. Мы с родителями жили совсем недалеко от этой границы, в доме грязно-желтого цвета. Выглядывая из одних окон, я видела мир, в котором все выстроено ровно и под прямым углом. В окнах на противоположную сторону мне чудились глаза диких существ, смотрящих на меня неотрывно из густой мерцающей чащи.
Моя мать страдала хроническим орнитозом, заболеванием с сильными кожными проявлениями, из-за которых она стеснялась выходить из дома и в итоге лишилась друзей и поддержки подруг. Я знала, что она меня любит, но сама никогда не была уверена в ответных чувствах, не могла разобраться, действительно ли это любовь или же какая-то раздражающая жалость. Мама всегда ходила с побитым видом, и мне были неприятны прикосновения ее сморщенной нездоровой кожи к моей нежной детской, когда она меня обнимала.