Разве сейчас не подтверждаются научно импульсы невидимого мира, улавливаемые ещё древним человеком? Разве кто-нибудь усомнится в существовании ведьм и колдунов, которых сегодня, увы, хоть пруд пруди? Нет дыма без огня, и народные поверья не возникают на пустом месте.
Кураторша не смеялась, она выглядела задумчивой. - Назовите мне хоть одну точку соприкосновенья между нами и нашими... теми, кто уже там, - попросила она. - Хоть одну точку. Без этого я не могу допустить вашей правоты.
Вера задумалась, и Маня наморщила свой круглый лобик, надеясь подсказать подруге. Александра сама мысленно прикинула, что они могли бы назвать, тут же отбрасывая каждый предполагаемый вариант. Бытие в том и в другом случае полностью различно; чувства? - это уже производное от какого-то отправного пункта, если он существует...
- Бог, - коротко произнесла Вера.
Александра и даже Маня вздрогнули от такого простого решенья такой, казалось бы, неразрешимой задачи. "И ведь не придерешься", - думала Александра, слушая о том, что Христос, оказывается, один для живых и мертвых, а православная церковь представляет собой единство всех верующих - как земного, так и потустороннего мира. На словах выходило убедительно, а пропустить эту информацию сквозь фильтр своего здравого смысла она уже не могла. Слишком много всего, сразу не разберешься.
Девочки видели, что кураторша от усталости клонит голову над всё еще раскрытым "Акафистом за единоумершего". Очевидно, ей попалось на глаза особняком стоящее слово, потому что она спросила:
- Что такое аллилуйя?
- Ангельская хвала, - опередила Маня подругу. - Ангелы так восхваляют, а от них уже мы...
- Дословно переводится - "Слава Богу", - добавила Вера.
- А в церкви поют так красиво, -
Манин голосок потянул витиеватую мелодию, задерживаясь на гласных, звонко рассыпая солнечное "л" - действительно, красиво, хотя вообще музыка не производила на Александру особого впечатления. - Трижды поют, в честь Пресвятой Троицы.
Но Александра уже не отслеживала их слова: она была до предела наполнена новыми сведениях и ощущеньями. Унести бы "Молитвы за усопших" с собой и завтра на свежую голову... наверное, это желание отразилось на ее лице, потому что Вера сказала:
- Хотите, возьмите книжку домой... - и осеклась: ей ведь надо было прочитывать молитвы за деда каждый день.
- А можно отксерить... Умница Маня, это выход!
- Завтра на первой же перемене я отксерю. - Александра посмотрела на Веру, кивнувшую в знак согласия. - Сегодня вы успели прочесть?
- Не до конца. И теперь не поздно - через пять минут мы должны идти. - Вера опустила рукав, приподнятый для того, чтобы взглянуть на часы, и самоуспокоительно добавила: - Завтра прочту два раза.
- Маня, делайте бутерброды, - засуетилась Александра. - Вы их возьмете с собой. Простите, девочки - чайник-то я так и не включила!
Но оказалось, что Маня под сурдинку вскипятила воду и даже успела заварить чай. Оставалось только его выпить, что они и сделали в последние четыре с половиной минуты. Это чаепитие как-то удивительно гармонично закончило насыщенный эмоциями разговор, который велся здесь последние полчаса и оставил свой вещественный след в сумке – там между студенческими работами и сделанными с утра покупками лежала теперь тоненькая книжка с изображенным на обложке крестом.
3
В палате готовились к процедуре – как всегда, братья-сестры неслышно прошли вдоль ряда коек, отмечая те, над которыми сегодня прольется душ. Над такими они взглядом натягивали слой летнего предгрозового неба, готовящегося разразиться благодатным ливнем. В первый раз за все время это было сделано не четко; воздушный пласт над соседом, стариком Николаем, захватывал и пространство над койкой самого Ивана Петровича. Таким образом, он, никогда не получающий душа, оказался включенным в эту многообещающую подготовку, сродни детскому ожиданью праздника. Однако не приходилось сомневаться, что праздника для него не будет – изначальный импульс процедуре могли дать только за больничной стеной, в его случае – только Саша. Но ждать от нее этого было по меньшей мере преждевременно.
Воздух над головой колебался, источая запахи полевых трав и цветов. И вдруг сверху хлынули теплые душистые струи, смывающие муть и коросту, уносящие в какое-то сладостное предчувствие, где были все вместе – он, Саша, бабушка, старик Николай со своей внучкой, соседка из прежнего дома и еще многие незнакомые, а в то же время знакомые люди, потому что о каждом Иван Петрович знал, кто он есть. И все неотрывно смотрели в одну точку, ожидая появления того, кого звали в больнице Главврачом и кому пели сейчас братья-сестры одно длинное, переплескивающееся на гласных слово: