— Я сам себе исправник, — со смехом сказал Аттыкай. Он пролез-таки в полог совсем, несмотря на тесноту. Его борцовые штаны были украшены пунцовой бахромой. А со спины свисала пушистая длинная кисть — знак его удали в беге.
Чем быстрее бежит человек, тем больше отходит от спины и выпрямляется кисть, пока она не станет совсем горизонтальной.
— Понос пострашнее исправника, — припомнил один из лежащих дерзкую чукотскую поговорку. Ее общий смысл равняется нашей поговорке старого режима: «куда царь пешком ходит». Но чукчи вкладывают в эту поговорку больше насмешки и злости.
Тнеськан покачал головой и ответил другою пословицей:
— «Два лица не имей, два зада не имей».
Это означало, что не следует сражаться на два фронта.
Чукотские воины ждали.
— Там русские одни, — сказал Тнеськан, показывая на запад. — Тут русские другие… Какое нам дело мешаться? Собака с собакой грызутся, олень пусть не лезет.
На следующее утро русские и чукчи поехали дальше на запад. Русские ехали впереди на собаках, а чукчи на оленях хлынили сзади на версту. Их олени панически боялись собак. Но русские погонщики собак были арестанты, а чукчи на оленях сторожа.
Вторые каратели были близко. Деревянов из Алаихи приехал разговаривать с чукчами. Он привез, как некогда Митька Ребров, чай и табак, и сахар и водку, а главное он покупал не мясо, не оленей, а пушнину. Пушнина оставалась давно в чукотских мешках, как ненужная, мертвая ценность, и вот она ожила, как прежде, и стала покупать чудесную огненную водку. Чукотские сердца отвратились совсем от постылых соседей поречан и обратились к ласковым пришельцам, несущим возрождение торговли.
Деревянова нашли верст за пятнадцать к западу на стойбище Вутеля. Он приехал на якутских оленях, с военной охраной и собственной белой палаткой. Он был пьян, всю ночь он пил с чукчами, обмывал лисиц и песцов, попавших к нему в руки из чукотских мешков.
Он встретил пленных на дворе, у входа в палатку.
— Позвольте представиться, — сказал он с отрывистой икотой. — Капитан Деревянов… полковник — он же Матюшка Деревяный, как хрюшка пьяный.
Наступило короткое молчание.
— А вы кто такие? — спросил Деревянов как-то неожиданно и резко.
— Я священник с Колымы, — объяснил ему Кунавин, — а это учитель из школы.
Он побоялся пред русским выдать за псаломщика какого-то чужого писца и назвал его учителем.
— Учителя к чорту, — рявкнул Деревянов, — только народ портят. А сюда вы попали зачем?
— От красных убежали, — с готовностью ответил Кунавин. — Не стерпели, убежали, мученье от них.
Он говорил правду. От красных приходило для него постоянное мученье. Деревянов засмеялся.
— Были красные, — сказал он, грозя ему пальцем, — да ныне все вышли. Авилова видел?
— Не видел, — ответил с тоскою Кунавин. Он мысленно молился, неизвестно кому, удаче, судьбе или богу: «Пронеси, господи».
Но в бога он не верил, удачи знал немного, судьбы до сих пор не восчувствовал. И теперь она простерла над ним свою устрашающую руку.
— Авилова не видел! — сказал Деревянов с упреком. — Авилов орел, а я только ворон. Сам видно красный! — рявкнул он. — Ты… вы… И он протянул в его сторону обличающий палец. — Оба вы!
— Господи, помилуй, не мы!
— Священник, так где твоя ряса, облачение, книги?
И в ту же минуту Тнеськан и его чукчи поднесли и развернули мешки беглецов. Теперь Тнеськану было страшно и жаль арестованных. И он был бесконечно далек, чтоб присвоить из их багажа хоть единую нитку.
— Облачайся! — икнул Деревянов.
И несчастные священник накинул поверх обычной дорожной одежды широкую расцвеченную ризу.
— Молебен служи! — приказал Деревянов. — Нашему приходу и нашему воинству!
И синими устами несчастный арестант стал возглашать установленные формулы.
— Православному, христолюбивому воинству многая лета!..
— Многая лета! — тянул Деревянов хриплым баском. — Капитану-полковнику, Матвею Деревяному, зело пьяному, многая лета!..
— Ловко возгласил, спасибо!
Деревянов хлопнул в ладоши.
Тотчас же из палатки вышел денщик с подносом. На подносе стояли бутылка и чайные стаканы и горкой лежали галеты.
Деревянов собственной рукою налил в стаканы неразведенный спирт.
— Пейте, — пригласил он гостей.
Кунавин замялся пред спиртом. Он был питух не из важных.
— Пей, жеребячья порода! — ревнул Деревянов неистово. — Пейте, когда угощаю!