Когда до выхода было метров двадцать, дверь комендатуры открылась, и оттуда вывалились пять молодчиков в форме с красными повязками – три солдата, сержант и офицер.
– Документы! – потребовал капитан, в то время как его подчинённые маячили за спиной и как бы невзначай держали ладони на рукояти автоматов.
Мы втроём приподняли рукава и спроецировали голограммы. Я старался изо всех сил делать вид, что мне эта проверка безразлична. «Всё в порядке, – убеждал я сам себя. – Ничего опасного».
Но тем не менее в желудке сворачивалось в узел очень плохое предчувствие.
– Можете быть свободны! – гармонист, перехватив поудобнее чехол с инструментом, ушёл дальше по туннелю. – Вы тоже! – бывший прапорщик не стал скрывать вздоха облегчения и поспешил скрыться с глаз проверяющих. – Товарищ младший лейтенант! – провозгласил офицер голосом, не оставлявшим сомнений в том, что я сейчас услышу. – Вы арестованы! Пройдёмте с нами!
Камера оказалась недалеко от платформы – всего пара сотен метров по бетонным пещерам, где по стенам змеились километры проводов, а штукатурку покрывали ржавые разводы.
Небольшой кубический карцер два на два, узкая дверь, узкая койка, дырка в полу, над которой кто-то ужасающе рациональный повесил позеленевший от времени кран. С перерывом в три секунды из него капала вода, что со временем должно было свести меня с ума.
Не гостиница, конечно, но и не радиоактивная яма. Хотя бы есть, на что лечь вытянуться.
Имплантаты мне не отключали, так что можно было попробовать выбить дверь и сбежать, но, судя по несмолкающему топоту, с которым солдаты носились мимо моей двери туда-сюда, даже пытаться было бессмысленно. К тому же офицер комендатуры сорвал с меня погоны и отобрал фуражку, поэтому среди единообразных «зелёных человечков» я выделялся бы, как клоун на похоронах.
Бетон стен и пола временами неровно вибрировал: было страшно представить, что творилось снаружи, где бушевал огненный шквал.
Периодически бункер мелко потряхивало, отчего я, ещё не привыкший к фронтовой жизни, вздрагивал и боялся, что дверь моей клетки намертво заклинит и никто не сможет меня отсюда достать. Я не страдал клаустрофобией, но сейчас, находясь на острие противостояния сверхдержав, воспринимал камеру исключительно как просторный гроб.
Я настраивался на долгое ожидание, поэтому был в какой-то мере разочарован, когда дверь открылась и давешний капитан велел мне собираться. «Чёрт, даже не успел как следует вздремнуть».
– Подъём, сволочь, – приказал мне офицер, глядя так, словно я был длинным и кучерявым волосом у него в тарелке. – И радуйся, что рано вызвали, обычно тут месяцами гниют.
Когда меня, закованного в наручники и электроошейник, вывели в широкий коридор, по которому как раз тянулась длинная вереница красных и мокрых бойцов, я почувствовал всей кожей их полные неприязни взгляды. К счастью, капитан не собирался вести арестанта на виду у всего гарнизона подземной крепости, а тут же толкнул в узкий проход, начинавшийся за неприметной дверью с засаленным сенсорным замком.
Поворот, другой, жёлтые лампочки свисают с потолка на проводах, как груши, по обе стороны пышут сырым банным жаром какие-то трубы. У меня появились нехорошие мысли: ударить по трубе, толкнуть провожатого, сжечь его концентрированной струёй пара. Но пока я буду делать это, ошейник превратит мою голову в пепел и уголь, так что лучше сейчас идти, запоминая дорогу.
Допросная оказалась вдвое просторнее карцера, но в целом ничем не отличалась – камера-пенал со столом, ввинченным в пол зелёным стулом и подозрительными пятнами на бетоне. Меня усадили, после чего конвоир расстегнул наручники, ловко провёл цепь за прутьями спинки стула и снова застегнул. Не то чтобы это было каким-то препятствием: я по-прежнему больше боялся ошейника, но всё равно приятного мало – приходилось сидеть, очень неудобно выгибая спину.
Стараясь сохранить спокойный и безразличный вид, я лихорадочно вспоминал всё случившееся за последние двадцать четыре часа, пытаясь понять, где допустил ошибку и как теперь извернуться, чтобы и самому уцелеть и получить зацепку, которая приведёт меня ещё выше. Хотя куда уже, чёрт побери, выше: ехал-то я ни много ни мало, а за целым генералом Советской армии.
Двери лязгнули, по бетону ударили металлические подковки, и на стул передо мной опустился мужчина с тонкими чёрными усиками и холодными злыми глазами. Мне он чем-то напомнил Дудаева. На витых погонах сияли две большие звезды, а алый околыш фуражки украшала «капуста» из шитых листьев. Захаров собственной персоной.