– Това-арищ генерал… – протянул я. – Вы понимаете, что стоит на кону? А ещё торгуетесь! Если мы проиграем, то проиграем все и сразу. Никто не знает, что у него в голове. Никто не знает, какие у него планы. Кто должен остаться, а кому кирпич на голову упадёт? Кто – опасный свидетель и влиятельный противник, а кто станет убеждённым сторонником? Вы можете это сказать?
Генерал опустил голову.
– Не могу. Но тем не менее мне нужны гарантии!
Я оперся на перила и вздохнул.
– Хорошо-хорошо, – сказал я тоном, каким обычно говорят: «Достал, делай, что хочешь». – Я дам вам гарантии. В конце концов, если мы победим, то и в Генштабе места освободятся, и на трофеи очередь поредеет.
– А сын? – напрягся Захаров.
– И сын, – поторопился я успокоить оппонента. – Когда вы устроитесь в Генштабе, сами сможете повлиять на его судьбу. Итак, – у меня в горле пересохло: я сейчас собирался проверить догадку – главную на этот момент и оттого очень-очень важную, – кто поможет вам во время парада?
Захаров выпучил глаза, его усики встали дыбом.
– Большого. Концерта, – процедил он. – Не надо пускать всю конспирацию коту под хвост.
Меня словно окунули в раскалённый свинец. В точку. В точку, чёрт бы его побрал!
– Да, – улыбнулся я. – Простите. Так кто?
От названной фамилии мне чуть не стало дурно. Маршал. Маршал Военно-космического флота Гречко. Командир орбитальной эскадры больших бомбардировочных кораблей, герой битвы за Луну, орденоносец.
– Ничего себе, – я не сумел скрыть удивление. – Тот самый?
– Да, именно, – кивнул генерал. – Правнук космонавта.
– И что он должен был сделать?
– Этого я не знаю, – пожал плечами мой собеседник. – «Не храните яйца в одной корзине».
– Спасибо, товарищ генерал, – я откозырял и протянул Захарову ладонь. Он, помедлив мгновение, ответил тем же. Рукопожатие оказалось крепким и сухим, а ладонь – узкой и длинной, с пальцами пианиста.
– Спасибо – это пока ещё не место на Большом Знаменском, – заметил он, глядя мне в глаза. В этот раз я проиграл и отвёл взгляд первым.
– Всё будет, товарищ генерал. Всё будет.
– Мне связаться с Гречко?
Я быстро прикинул, стоит ли это делать.
– Нет, не стоит. Сообщение могут перехватить. Но будьте готовы, что Гречко захочет с вами связаться, возможно, понадобится подтвердить ему, что я – не верблюд.
Командировочное удостоверение было получено в штабе армии спустя полчаса после разговора. Я успел запутаться в бесконечных однообразных бетонных казематах, то и дело сотрясавшихся от ядерных взрывов. В штабе было душно, накурено, и ещё там всё время кричали. Огромный зал размером со стадион был заполнен столами, за которыми сидели, зарывшись в горах документов, военные: они и орали, постоянно связываясь с кем-то.
– Заря! Заря! Отступление прекратить! Стоять насмерть! Оборонять до последнего, подкрепление уже в пути! Заря! Как слышно?! Заря! – рычал тощий бледный капитан. У него от нервного тика дёргалась щека, а манжеты белой парадной рубашки пожелтели от табака.
– Коридор потерян! Повторяю, коридор У-19 потерян! Там газ! Повторяю, в коридор У-19 пущен газ, в штольнях люди гибнут! – это уже толстый и слишком старый для старшего лейтенанта мужик. Его физиономия имела очень странный оттенок – не красный даже, а синюшный, словно его вот-вот хватит удар.
– Атака на поверхности отбита! А? Что? Повторяю! Атака в секторе отбита! Потери противника – десять танков-голиафов и около трёх сотен человек пехоты! – отрапортовал лощёный майор с густыми чёрными усищами. Форма отглажена, морда круглая и сытая. Видимо, он привык к роли гонца с хорошими новостями.
– На! – ко мне подбежал седой сержант с чёрной повязкой на глазу и лицом, испещрённым глубокими шрамами так, словно это и не лицо было, а географическая карта какого-нибудь марсианского каньона. Под глазами старого служаки пролегли глубокие тени, на щеках седая щетина – лет десять служит, не меньше. Либо быстро «сгорел» на штабной работе.
Сержант сунул мне в руки лист бумаги с печатями и большой красной звездой в шапке документа – предписание срочно убыть в Москву с особо важным поручением. Я проверил почту: такой же документ, только электронный, уже загрузился.
В эшелон, которому предстояло отправиться обратно в Париж, грузили раненых. На платформе было некуда ступить из-за носилок, где накрытые окровавленными простынями, замотанные в бинты, крича и мечась в бреду, ожидали отъезда сотни солдат. От некоторых осталось совсем мало – лежит на носилках бережно прикрытое нечто размером со школьный ранец, а из-под простыни торчит мужская голова со стеклянными от наркоза глазами.